← Назад к обзору

До краев

Искусство Покорности

– Эллион…

Шепот был таким тихим, что Элиан сначала подумал, будто ему послышалось. Он был почти звуком, слабым дуновением, затерявшимся в оглушительной тишине, которую нарушали лишь хриплые, рваные вздохи и утробное, влажное ворчание, доносившееся из кресла.

Элиан медленно оторвал взгляд от окна, от залитого предзакатным солнцем сада, и снова посмотрел на свое творение. Лэйт не пошевелился. Он лежал, обмякнув, в позе полного поражения, его голова была запрокинута, а на бледном, покрытом испариной лице застыло выражение муки. Его обнаженный живот, чудовищный в своих размерах, тяжело вздымался с каждым коротким вдохом, блестя в косых лучах света, как огромная, гладкая жемчужина болезненного происхождения.

– Эллион… погладь, пожалуйста… – снова прошептал Лэйт, и на этот раз Элиан отчетливо расслышал. И услышал не только слова. Он услышал мольбу, уязвимость и… доверие. Абсолютное, безоговорочное доверие жертвы к своему палачу.

Это имя – Эллион, не Элиан – прозвучало как ласка, как интимный код, известный только им двоим. Оно ударило юношу под дых, выбивая из него весь холодный, мстительный триумф, оставляя после себя лишь странную, щемящую пустоту, которая тут же начала заполняться густым, теплым сочувствием.

Он подошел и снова опустился на колени перед креслом. Он оказался лицом к лицу с этим раздутым, страдающим чревом, которое еще вчера было его собственным кошмаром.

– Мне плохо… – выдохнул Лэйт, его ресницы дрогнули. Он не открывал глаз, словно боялся увидеть выражение лица своего нового господина.

Элиан молча протянул руку. Его пальцы, чуть дрожа, коснулись горячей, туго натянутой кожи. Она была гладкой, как полированный камень, и вибрировала от непрекращающейся бури внутри. Он начал гладить. Не так, как Лэйт гладил его – не с холодным любопытством экспериментатора, а с осторожной нежностью реставратора, боящегося повредить хрупкий шедевр. Он вел ладонью по огромному, крутому склону, очерчивая его контуры, чувствуя под пальцами, как напрягаются и подрагивают растянутые мышцы.

Лэйт издал тихий, протяжный стон, и это был не стон боли. Это был стон облегчения.

– Да… вот так… – прошептал он, и его тело, до этого напряженное до предела, начало понемногу расслабляться под ласкающей рукой.

Элиан продолжал гладить, его движения стали увереннее. Он массировал этот огромный, тугой шар, пытаясь разогнать, сдвинуть с места ту мертвую тяжесть, что причиняла Лэйту такие страдания. Он чувствовал, как под его ладонью перекатываются волны, как плещется жидкость, как сдавленные петли кишечника пытаются протолкнуть неподъемную массу пищи.

– Очень болит животик… – пожаловался Лэйт с детской, обезоруживающей интонацией. Он говорил не Магистру, не своему мучителю. Он говорил единственному человеку в мире, который мог понять его состояние.

– Я знаю, – тихо ответил Элиан. – Я все знаю. Потерпи.

Он продолжал свой медленный, гипнотический массаж. Его вторая рука легла на грудь Лэйта, чувствуя, как лихорадочно бьется его сердце.

– И… расстегни штаны до конца… – Голос Лэйта был едва слышен, его щеки залил густой, болезненный румянец стыда. – Животику нужно место… давит…

Элиан посмотрел вниз. Замшевые штаны, расстегнутые на поясе, все еще тесно облегали бедра и пах, впиваясь в тело и мешая раздувшемуся чреву занять естественное положение. Он без колебаний взялся за металлическую застежку-молнию и потянул ее до самого конца. Затем он осторожно развел края штанов, освобождая нижнюю часть живота.

Огромная масса плоти с тихим, влажным звуком вывалилась вперед, располагаясь на коленях Лэйта и свешиваясь между его бедер. Теперь живот выглядел еще более гротескно, еще более монументально. Он был похож на огромный бурдюк, доверху налитый жидкостью, который вот-вот лопнет под собственным весом.

Лэйт судорожно выдохнул, когда давление на таз ослабло. Его тело обмякло еще сильнее.

– Спасибо… – прошептал он.

– Не уходи далеко, прошу… – добавил он через мгновение, его голос дрогнул. – Останься со мной.

– Я не уйду, – пообещал Элиан, не прекращая массажа. – Я буду здесь. С тобой.

Он гладил и гладил эту горячую, живую гору плоти, слушая ее бесконечную, мучительную музыку. Он чувствовал себя не просто мстителем. Он чувствовал себя хранителем. Хранителем этой боли, этого унижения, этого странного, извращенного великолепия.

Внезапно Лэйт чуть дернулся. Его губы приоткрылись, и из них вырвался тихий, но отчетливый звук. Это была не грубая отрыжка, а короткий, почти мелодичный выход воздуха, пахнущего грибным супом и чем-то сладковатым. Он сладко рыгнул, и этот звук в оглушительной тишине столовой прозвучал шокирующе интимно.

Лэйт замер, его глаза широко распахнулись от ужаса и стыда. Он ждал насмешки, упрека, чего угодно.

Но Элиан лишь улыбнулся. Он наклонился и поцеловал Лэйта в лоб, прямо во влажные от пота волосы.

– Все в порядке, – прошептал он.

И тут произошло нечто невероятное. На лице Лэйта, искаженном болью и унижением, расцвела слабая, блаженная улыбка. Его глаза снова закрылись, и он выдохнул с таким облегчением, словно только что испытал оргазм.

– Боже… мне так хорошо… – пробормотал он, и в его голосе звучал чистый, незамутненный экстаз.

Элиан замер, его рука остановилась.

– Хорошо? – переспросил он, не веря своим ушам. – Лэйт, тебе больно, тебя тошнит, ты не можешь дышать. Как тебе может быть хорошо?

Лэйт медленно покачал головой, не открывая глаз. Его блаженная улыбка стала шире.

– Не в этом дело… – прошептал он. – Боль… она просто фон. Главное – это чувство… Это ощущение того, что я больше не принадлежу себе. Что нет больше моей воли, моего контроля, моего самообладания. Есть только ты. Твои руки на моем животе. Твой голос, который приказывает. Твоя воля, которая наполняет меня, растягивает, ломает… И это… это и есть свобода, Эллион. Настоящая свобода. В полном подчинении.

Он говорил, и его слова лились как откровение, как исповедь мазохиста, наконец нашедшего своего идеального садиста.

– Я смотрел на тебя все эти дни… на то, как твое тело меняется, как твой дух ломается… И я завидовал тебе. Завидовал твоему унижению. Твоей беспомощности. Я хотел быть на твоем месте. Хотел почувствовать, каково это – быть просто сосудом, просто объектом чужой воли. И теперь… теперь я здесь. И это лучше, чем я мог себе представить.

Элиан слушал его, и мир вокруг него поплыл. Он хотел мести. Он хотел заставить его страдать так же, как страдал сам. Но он не ожидал, что его месть станет для Лэйта высшей формой наслаждения. Он не просто сломал своего мучителя. Он подарил ему рай. Их извращенный, общий рай.

– Я хочу быть в твоем контроле всегда, – закончил Лэйт, его голос был полон истомы. – Корми меня, Эллион. Наполняй меня. Делай со мной все, что захочешь. Только не отпускай. Никогда.

Элиан смотрел на него, на это прекрасное, искаженное тело, на это лицо, сияющее от боли и счастья. И он понял. Он понял, что его любовь – не ошибка, не абсурд. Она была единственно возможным исходом. Он влюбился не в мучителя. Он влюбился в того, кто так же отчаянно, как и он, искал выход за пределы себя, за пределы контроля, за пределы скучной реальности. Только Лэйт искал его через власть, а Элиан – через подчинение. И теперь, поменявшись местами, они наконец нашли друг друга. Они стали идеальным отражением, идеальным дополнением друг друга.

– Я не отпущу, – поклялся Элиан, и его голос дрожал от переполнявших его эмоций. Он снова начал массировать живот Лэйта, но теперь его прикосновения были другими. Это была не просто забота. Это было обладание. Он гладил свою собственность. Свое божество. Своего раба.

Он массировал его долго, пока дыхание Лэйта не стало более ровным, а напряжение в его теле немного не спало. Живот под его руками был все таким же огромным и твердым, но звуки внутри стали чуть тише, словно буря улеглась, уступив место медленному, тяжелому перевариванию.

Но тут возникла новая, куда более приземленная проблема. Элиан заметил, как Лэйт снова напрягся, как он беспокойно заерзал в кресле, насколько это позволяло его состояние.

– Что-то не так? – спросил Элиан.

Лэйт молчал, его лицо снова залила краска стыда, на этот раз еще более густая.

– Лэйт?

– Мне… мне нужно… – промямлил он, не в силах произнести слово. Но Элиан понял. После такого количества еды и питья, особенно жидкого супа, это было неизбежно. Организм, доведенный до предела, требовал освобождения.

– Ты можешь встать? – спросил Элиан, хотя и сам знал ответ.

Лэйт попытался. Он уперся руками в подлокотники, напряг мышцы, но его тело даже не сдвинулось с места. Огромный, тяжелый живот пригвоздил его к креслу, как якорь. Он был абсолютно беспомощен.

– Не могу… – выдохнул он, опуская руки. В его голосе звучало отчаяние.

Элиан на мгновение растерялся. Это была деталь, которую он не продумал в своем плане мести. Деталь слишком интимная, слишком унизительная. Но потом он вспомнил слова Лэйта. «Делай со мной все, что захочешь». И он понял, что это тоже часть ритуала. Возможно, самая важная его часть. Полное и абсолютное низведение бога до уровня беспомощного младенца.

– Хорошо, – сказал он спокойно, поднимаясь с колен. – Не двигайся. Я сейчас вернусь.

Он вышел из столовой и направился в спальню Лэйта. Он знал, что ищет. В старинных домах всегда были такие вещи. Он нашел его в маленькой кладовой при ванной. Ночной горшок. Не простой, а из дорогого фаянса, расписанный синими цветами, с крышкой. Реликвия из другой эпохи, которую, видимо, хранили как антиквариат.

Он вернулся в столовую с этой вещью в руках. Лэйт, увидев, что он несет, закрыл лицо руками. Его плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Это было слишком. Даже для него.

– Лэйт, посмотри на меня, – мягко, но настойчиво сказал Элиан.

Лэйт медленно убрал руки от лица. Его глаза были красными и полными слез.

– Это… это унизительно, Элиан… – прошептал он.

– Да, – согласился Элиан, ставя горшок на пол рядом с креслом. – Это унизительно. Так же унизительно, как лежать привязанным к креслу, пока в тебя насильно вливают еду. Так же унизительно, как терять контроль над собственным телом. Ты хотел почувствовать все, что чувствовал я. Это – часть этого «всего».

Он снова опустился на колени.

– Ты в моей власти, Лэйт. Полностью. Это значит, что я позабочусь о тебе. Обо всех твоих нуждах. Даже об этой. Ты доверишься мне?

Лэйт смотрел на него сквозь слезы. Он видел в глазах Элиана не злорадство, а серьезность и… заботу. Извращенную, жестокую, но заботу. Он медленно кивнул.

То, что произошло дальше, стерло последние остатки гордости и самообладания Лэйта. Элиан, с невероятной осторожностью и силой, помог ему немного приподняться, подсунул под него фаянсовый сосуд. Он поддерживал его, пока тот, сгорая от стыда, справлял нужду. Он слышал звуки, чувствовал запахи. Он был свидетелем самого сокровенного, самого животного процесса. И во всем этом не было ни капли брезгливости. Была лишь странная, торжественная сосредоточенность.

Когда все было кончено, он так же осторожно убрал горшок, накрыл его крышкой и отставил в сторону. Затем он взял с обеденного стола льняную салфетку, смочил ее в кувшине с водой и аккуратно обтер Лэйта. Его прикосновения были деликатными, почти медицинскими.

Лэйт сидел, опустив голову, и молчал. Слезы высохли, оставив на щеках соленые дорожки. Он был опустошен. Не физически, а морально. Последний бастион его личности пал.

Элиан снова опустился перед ним на колени. Он взял его руку и прижал к своей щеке.

– Теперь ты понимаешь? – прошептал он. – Теперь ты понимаешь, что такое настоящая власть? Это не причинение боли. Это полное обладание. Душой и телом. До последней, самой унизительной детали.

Лэйт поднял на него глаза. В них больше не было ни стыда, ни страха. Только безграничное, почти религиозное обожание.

– Да, – выдохнул он. – Теперь я понимаю.

Он свободной рукой коснулся щеки Элиана.

– Спасибо тебе, – прошептал он.

Элиан закрыл глаза, наслаждаясь этим прикосновением. Он победил. Он не просто отомстил. Он создал нечто новое. Новую связь, новую форму любви, рожденную из боли, унижения и абсолютного доверия.

– Тебе стало легче? – спросил он, снова кладя руку на живот Лэйта. Живот казался чуть мягче, но все еще был невероятно огромным.

– Да, – кивнул Лэйт. – Немного. Появилось место…

Он не договорил, но Элиан понял. Он улыбнулся.

– Хорошо. Потому что я уже отдал распоряжения насчет ужина.

При упоминании ужина по телу Лэйта прошла легкая дрожь, но в ней был не только страх, но и предвкушение.

– Жареный гусь с яблоками, – начал перечислять Элиан, его пальцы снова заскользили по раздутой плоти. – Картофельный гратен с двойной порцией сливок. Салат с масляной заправкой. И на десерт – торт «Черный лес». Целиком. Со взбитыми сливками и вишневым ликером.

Лэйт облизнул пересохшие губы.

– Звучит… восхитительно, – прохрипел он.

– Я рад, что тебе нравится, – Элиан наклонился и снова поцеловал его, на этот раз долго и глубоко. Он чувствовал, как Лэйт отвечает ему, слабо, но отчаянно.

– А теперь спи, – сказал он, оторвавшись от его губ. – Тебе нужно отдохнуть перед главным пиршеством.

Он встал, подошел к дивану в углу столовой, взял с него несколько бархатных подушек и плед. Он аккуратно обложил ими Лэйта в кресле, чтобы ему было удобнее, насколько это возможно. Затем он укрыл его обнаженный живот пледом.

– Я буду здесь, – сказал он, садясь в кресло напротив. – Я никуда не уйду.

Лэйт улыбнулся своей блаженной, страдальческой улыбкой и почти сразу же провалился в тяжелый, беспокойный сон.

Элиан сидел в сгущающихся сумерках и смотрел на него. На своего поверженного бога, на свое живое произведение искусства, на свою темную, извращенную любовь. Месть была сладка. Но то, что пришло ей на смену, было еще слаще. Это было чувство полного, абсолютного единения. Он слушал ровное дыхание спящего Лэйта и тихое, недовольное урчание его переполненного живота. И он знал, что это самая прекрасная музыка на свете. Музыка их общей, бесконечной агонии и их безграничного счастья. Ужин будет скоро. И это будет их первая настоящая брачная ночь.