До краев
Колыбельная для Падшего Бога
Ночь не принесла облегчения. Она принесла лихорадку.
Элиан не спал. Он сидел рядом, прислонившись к горе подушек, и, как и обещал, сторожил сон своего поверженного бога. Но сон Лэйта был неглубоким и тревожным. Он то и дело вздрагивал, хмурился, что-то неразборчиво бормотал, а его огромное, раздутое чрево жило своей собственной, мучительной жизнью. Оно урчало, булькало, стонало. Иногда по его гладкой, натянутой поверхности пробегала видимая волна, словно внутри пыталось развернуться какое-то огромное, слепое существо.
Элиан держал руку на этом горячем, подрагивающем шаре. Он чувствовал жар, исходящий от кожи, чувствовал вибрацию от непрекращающегося брожения. Это было уже не просто последствием обильной еды. Это было чем-то большим. Чем-то неправильным. Он, в своем стремлении к идеальной мести, забыл одну простую истину, которую сам же и испытал на себе: зелья и алхимические сиропы Магистра были созданы, чтобы растягивать, наполнять, но и контролировать процесс. Они были жестоки, но предсказуемы. Обычная же еда, в таких чудовищных количествах, была ядом. Медленным, непредсказуемым, мучительным ядом, который теперь переваривался — или не переваривался — внутри Лэйта.
Ближе к рассвету Лэйт проснулся. Он не закричал. Он просто открыл глаза, и в них стоял такой концентрированный ужас, такая немая агония, что Элиан почувствовал, как ледяная рука сжимает его собственное сердце.
– Лэйт? – прошептал он, наклоняясь ближе.
Лэйт не ответил. Он судорожно вцепился в простыни, его тело выгнулось дугой, насколько это позволяла чудовищная тяжесть живота. По его лицу пробежал спазм, искажая прекрасные черты до неузнаваемости.
– Больно… – выдохнул он сквозь сжатые зубы. – О, боги… как больно…
Это была уже не та тупая, распирающая боль, что была вечером. Это были острые, скручивающие спазмы, словно кто-то завязывал его кишечник в узлы. Его живот, и без того твердый как камень, напрягся еще сильнее, превратившись в раскаленный, вибрирующий барабан.
– Лэйту было очень плохо, животик сильно болел! – Элиан запаниковал. Холодная уверенность мстителя испарилась, оставив после себя испуганного юношу, который смотрел на страдания своего возлюбленного и понимал, что он — причина этих страданий. Он вскочил с кровати, не зная, куда себя деть и как его успокоить.
– Что… что сделать? Воды? Может…
– Нет… – простонал Лэйт, снова сгибаясь от нового приступа. – Газы… Распирает… Я сейчас взорвусь, Эллион…
Элиан смотрел на него, на его побелевшее, покрытое потом лицо, на живот, который, казалось, на глазах становился еще больше, и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Вся его власть, весь его триумф обернулись против него, превратившись в пытку наблюдением.
– Молю, Лэйт, лежи, – он подбежал к нему, опустился на колени у кровати. – Лежи спокойно. Сейчас станет полегче, я… я принесу таблетку! Для пищеварения! У тебя же должны быть лекарства!
Он уже готов был снова сорваться с места, бежать, искать, делать хоть что-то, но слабая рука Лэйта поймала его за запястье.
– Не надо… – прохрипел он, его дыхание было частым и прерывистым. – Ничего не надо… Элион… ляг рядом.
– Что? Лэйт, тебе плохо, я должен…
– Ляг, – повторил он с тенью прежнего приказа в голосе. – И просто положи руку на живот. Мне так нравится… Пожалуйста.
Элиан замер. Просьба была безумной. Но взгляд Лэйта, полный боли и мольбы, не оставлял ему выбора. Он медленно, осторожно лег на кровать рядом с ним, на самый краешек, боясь причинить ему еще большую боль неосторожным движением. Он положил ладонь на горячий, тугой купол живота.
Лэйт тут же расслабился, насколько это было возможно. Он выдохнул, и его тело, до этого бывшее одной напряженной струной, немного обмякло. Он повернул голову и посмотрел на Элиана. И, несмотря на муку, плескавшуюся в его глазах, он попытался улыбнуться.
– Ну кто там, Лэйт? – Элиан, пытаясь расслабить его, подыграл этой странной, болезненной нежности, его голос дрожал. – Мальчик или девочка?
Лэйт усмехнулся, и эта усмешка тут же превратилась в гримасу боли от нового спазма. Но он не отпустил руку Элиана. Наоборот, он сжал ее и своей второй рукой накрыл сверху, прижимая ладонь юноши плотнее к своему раздутому чреву.
– Там мальчик, – выдохнул он, и в этом простом утверждении было столько собственнической нежности и интимности, что у Элиана перехватило дыхание.
Он смотрел в его потемневшие от боли глаза и понимал, что они оба сошли с ума. Окончательно и бесповоротно. Они лежали в огромной кровати, в роскошной спальне, и один умирал от боли, причиненной другим, а другой пытался унять эту боль своим прикосновением, и оба были в этом странном, извращенном мире абсолютно счастливы.
Но реальность была безжалостна. Животик опять скрутило! На этот раз спазм был таким сильным, что Лэйт закричал. Не громко, а глухо, задавленно, зарывшись лицом в подушку. Его тело выгнулось, живот вздулся еще сильнее, став почти идеально круглым.
– О боже! Больно! – его крик перешел в сдавленный стон. Он перевернулся на спину, тяжело дыша, его грудь вздымалась, как у загнанного зверя.
Он посмотрел на Элиана, и в его взгляде промелькнуло нечто новое. Не боль, не мольба. Вина.
– Эллион… не нервничай, прошу, – прохрипел он, с трудом подбирая слова. – Иди… иди выспись в другой комнате нормально. Со мной ты не отдохнешь. Я буду шуметь…
Элиан смотрел на него, и его терпение, его самообладание, его тщательно выстроенная роль заботливого мучителя лопнули.
– Боже! Лэйт! У тебя что там в голове происходит! – взорвался он, его голос сорвался на крик. Он сел на кровати, его глаза метали молнии. – Ты лежишь тут, раздутый, как дирижабль, корчишься от боли, которую я тебе причинил, и просишь меня пойти поспать в другую комнату?! Ты в своем уме?! Я с тобой! Слышишь?! Я буду с тобой, даже если ты будешь орать до утра! Я принесу грелку, я принесу все, что ты захочешь, а ты молчи! Просто молчи и позволь мне быть рядом! Ты… ты разрываешь мне сердце!
Последние слова он выкрикнул уже почти шепотом, и его голос предательски дрогнул. Он отвернулся, чтобы Лэйт не видел слез, навернувшихся ему на глаза. Слез ярости, бессилия и вины.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Лэйта.
– Прости, – промямлил Лэйт через минуту.
Голос его был тихим, виноватым, как у нашкодившего ребенка.
Элиан медленно повернулся. Лэйт смотрел на него, и в его глазах больше не было боли. Была лишь бесконечная, всепоглощающая нежность и раскаяние. Не за то, что он когда-то мучил Элиана, а за то, что сейчас заставил его страдать.
Элиан вытер кулаком злые слезы.
– Идиот, – прошептал он. – Ты просто идиот, Лэйт.
Он встал с кровати.
– Я сейчас. Никуда не уходи, – он попытался пошутить, но получилось не очень.
Он вышел из спальни, почти бегом спустился на первый этаж, на кухню. Слуги уже проснулись и при виде растрепанного, бледного юноши в одной рубашке испуганно замерли.
– Грелку! – рявкнул он. – И горячей воды! Быстро!
Через несколько минут он уже возвращался в спальню, неся в руках старинную резиновую грелку, обернутую в мягкое полотенце.
Лэйт лежал в той же позе, но, казалось, ему стало еще хуже. Он дышал мелко-мелко, а его живот издавал такие громкие, бурлящие звуки, словно внутри вот-вот начнется извержение.
– Вот, – Элиан подошел к кровати. – Повернись на бок. Осторожно.
С невероятным трудом, постанывая и ругаясь сквозь зубы, Лэйт сумел перекатиться на бок, подтянув колени к груди, насколько это было возможно. Элиан приложил теплую грелку к его огромному, напряженному животу.
Лэйт судорожно выдохнул, и его тело начало медленно расслабляться под действием сухого тепла.
– Лучше? – спросил Элиан, присаживаясь на край кровати.
– Да… – прошептал Лэйт. – Тепло… Хорошо… Спасибо.
Элиан молча смотрел, как тепло от грелки растекается по телу Лэйта, как немного разглаживаются страдальческие морщинки у его глаз. Он снова положил руку на живот, поверх грелки.
– Я не хотел, чтобы было так, – тихо сказал он, глядя на свои пальцы. – Я хотел, чтобы ты страдал. Но… не так. Не по-настоящему.
– А это и есть по-настоящему, Эллион, – так же тихо ответил Лэйт, не открывая глаз. – Все, что между нами, – настоящее. И боль, и удовольствие, и… это. Ты подарил мне самый честный опыт в моей жизни. Я не жалею. Ни о чем.
Он помолчал, а потом добавил:
– Только… если я все-таки лопну… похорони меня в красивом костюме.
Элиан не выдержал и фыркнул.
– Обязательно. В том самом, кремовом. Только придется заказывать на три размера больше.
Лэйт слабо улыбнулся. Тепло и тихий разговор делали свое дело. Боль не ушла, но она отступила, превратившись из острой, режущей агонии в тупую, ноющую тяжесть.
– Эллион, – позвал он через некоторое время.
– Да?
– Спой мне.
Элиан замер.
– Что?
– Спой. Что-нибудь. Колыбельную. Как сейчас помню, ты пел, когда думал, что я сплю. В ту ночь, когда ты был… таким же. У тебя красивый голос.
Элиан покраснел. Он и забыл об этом. В ту ночь, в полубреду от боли и полноты, он действительно что-то напевал себе под нос — старую, забытую колыбельную из детства, пытаясь успокоить самого себя.
– Я не умею петь, Лэйт.
– Умеешь, – упрямо возразил тот. – Пожалуйста.
Элиан посмотрел на его бледное, измученное лицо, на огромный, укрытый грелкой живот, на котором покоилась его собственная рука, и понял, что не может отказать. Это было частью его новой роли. Его новой жизни.
Он глубоко вздохнул, пытаясь вспомнить слова. И он запел. Тихо, неуверенно, его голос поначалу дрожал. Это была простая, незамысловатая мелодия о луне, звездах и спящем лесе. Он пел, и его голос креп, наполняя тихую спальню. Он пел для этого падшего, страдающего бога, для этого прекрасного, искаженного тела, для этого раздутого, стонущего живота, который был их общим ребенком, рожденным в муках мести и любви.
Лэйт слушал, закрыв глаза. Его дыхание становилось все ровнее, глубже. Блаженная улыбка снова тронула его губы. Он не спал. Он впитывал каждый звук, каждую ноту, как целебный бальзам.
Элиан допел до конца и замолчал. В комнате снова стало тихо. Но тишина эта была уже другой. Спокойной. Умиротворенной.
– Еще, – прошептал Лэйт.
И Элиан запел снова. Он пел все, что приходило на ум: обрывки баллад, народные песни, что-то, что он сам сочинял на ходу. Он пел, а его рука продолжала лежать на животе Лэйта, чувствуя его тепло, его дрожь, его жизнь.
Он не знал, сколько прошло времени. Может быть, час. Может быть, три. Рассвет уже заливал комнату мягким серым светом. Лэйт наконец уснул. На этот раз по-настоящему. Его сон был глубоким, безмятежным. Спазмы прекратились, оставив после себя лишь тяжелое, но уже не такое мучительное ощущение переполненности.
Элиан прекратил петь. Он сидел, прислушиваясь к тихому сопению своего возлюбленного и мерному, уже не такому агрессивному урчанию его живота. Он чувствовал себя абсолютно опустошенным и абсолютно счастливым.
Он пережил эту ночь. Они пережили ее. Вместе.
Он осторожно, чтобы не разбудить Лэйта, сполз с кровати, подошел к окну и распахнул тяжелые портьеры. Первые лучи восходящего солнца ударили ему в лицо. Начинался новый день. День, в котором ему предстояло быть сиделкой, хранителем, божеством и рабом для этого прекрасного, беспомощного человека, спящего в его кровати.
Он обернулся и посмотрел на Лэйта. На его величественную, хоть и искаженную фигуру. На его живот, который в утреннем свете казался еще более монументальным.
И Элиан понял, что колыбельная была не только для Лэйта. Она была и для него. Колыбельная, которая убаюкала его месть, его ненависть, его страх. И разбудила в нем нечто иное. Нечто огромное, теплое и бесконечное, как этот новый, начинающийся день. Любовь. В ее самой странной и самой настоящей форме.