До краев
Предел милосердия
Свет утреннего солнца, пробивающийся сквозь узкие окна-бойницы, казался Элиану физически болезненным. Каждый луч, падающий на его лицо, подчеркивал глубину его падения и масштаб телесного искажения. Зал, некогда казавшийся величественным, превратился в склеп, где заживо погребали его достоинство и его плоть. Магистр стоял рядом, его фигура заслоняла свет, а в руках он держал очередную чашу — на этот раз с чем-то густым, золотистым и приторно пахнущим ванилью и топленым маслом.
– Довольно... – это слово далось Элиану с таким трудом, будто он пытался сдвинуть гору. – Пожалуйста... я... я сейчас тресну. Буквально.
Магистр замер, наклонив голову набок. Он внимательно изучал живот юноши, который теперь напоминал перезрелый плод, готовый лопнуть от малейшего прикосновения. Кожа была натянута настолько сильно, что стала глянцевой, почти зеркальной. Сквозь неё отчетливо проступал рисунок вен, похожий на карту неизвестной, страдающей страны. Живот не просто выпирал — он доминировал над всем телом Элиана, прижимая его к спинке кресла и заставляя ноги бессильно развалиться в стороны.
– Ты прав, мой дорогой гость, – внезапно мягко произнес Магистр, ставя чашу на стол. – Кажется, мы действительно достигли того самого пика, за которым пластичность уступает место разрушению. Я не хочу тебя сломать. Я хочу тебя сохранить в этом... совершенном состоянии.
Он медленно подошел к креслу и опустился на колени перед Элианом. Юноша судорожно вздохнул, его грудная клетка едва приподнялась, натолкнувшись на твердый, как барабан, купол собственного чрева. Внутри всё гудело. Это не было просто переедание — это был непрекращающийся шторм из брожения, давления и газов, которые распирали кишечник, не находя выхода из-за снадобий Магистра.
– Я закончил кормление, Элиан, – прошептал Магистр.
Эти слова должны были принести облегчение, но юноша лишь всхлипнул. Боль была такой острой, что само прекращение пытки едой не означало прекращения страданий. Его нутро продолжало жить своей мучительной жизнью: утробные звуки, похожие на стоны раненого зверя, раздавались каждые несколько секунд. Живот вздувался еще сильнее, пульсировал, и Элиану казалось, что его внутренние органы просто превратились в одну сплошную, горящую массу.
– О боги... – простонал он, закидывая голову назад. – Оно так давит... Магистр, сделайте что-нибудь... я не могу дышать...
Магистр протянул руку и осторожно, почти благоговейно, положил ладонь на самую вершину этого живого холма. Элиан вскрикнул, его тело содрогнулось от спазма, а из горла вырвался долгий, болезненный звук, принесший лишь мимолетную тень облегчения.
– Тише, маленький обжора, – ласково сказал Магистр. – Твое тело сейчас — это сосуд, полный до краев. Тебе нужно помочь распределить этот дар.
Он начал медленно, круговыми движениями поглаживать живот Элиана. Его ладонь, теплая и сухая, скользила по натянутой коже, едва касаясь её, но даже это легкое давление вызывало внутри юноши настоящую бурю. Громкое, раскатистое бурление последовало за движением руки мучителя.
– Ах... – выдохнул Элиан, и его глаза закатились. – Еще... не останавливайтесь... прошу.
Это было странное, пугающее чувство. Каждое поглаживание Магистра было одновременно и новой порцией боли, и единственным способом справиться с тем невыносимым распиранием, которое терзало его изнутри. Когда ладонь Магистра надавливала чуть сильнее, газы внутри перемещались, освобождая на долю секунды сдавленные легкие или почки, и Элиану казалось, что он на мгновение всплывает на поверхность из бездонного океана муки.
– Тебе нравится? – Магистр улыбнулся, не прекращая своих движений. – Твой живот такой горячий. В нем столько жизни, столько энергии, которую я в тебя вложил. Чувствуешь, как он вибрирует под моей рукой?
– Да... – Элиан всхлипывал, его пальцы судорожно вцепились в подлокотники кресла. – Оно... оно так полно... я чувствую себя таким... огромным. Пожалуйста, не убирайте руку. Когда вы нажимаете... мне становится чуть легче.
Магистр начал массировать бока юноши, там, где кожа была натянута особенно болезненно из-за вздутия. Под его пальцами живот Элиана ходил ходуном; можно было буквально видеть, как внутри перекатываются волны переполненного кишечника. Звуки, доносившиеся из нутра Элиана, стали еще громче — это были влажные, хлюпающие щелчки и протяжное гудение.
– Ты мой маленький раздутый шедевр, – прошептал Магистр, усиливая давление. – Посмотри, как твое чрево отзывается на мою заботу. Оно такое твердое... как камень. И всё же внутри него кипит работа.
– Прошу... сильнее... – Элиан уже не стеснялся своей наготы, своего позора или того факта, что он умоляет своего мучителя. Единственное, что имело значение — это невыносимое чувство распирания, которое грозило разорвать его изнутри. – Надавите... вот здесь... в самом низу... там так колет...
Магистр послушно переместил руку вниз, к самому основанию гигантского живота, который тяжело нависал над бедрами Элиана. Когда он с силой надавил туда, юноша издал долгий, вибрирующий стон. Громкая, мучительная отрыжка сотрясла его тело, и живот на мгновение чуть опал, чтобы тут же снова надуться от новой порции газов.
– О, как хорошо... – прошептал Элиан, чувствуя, как по телу разливается странное, болезненное расслабление. – Не останавливайтесь... умоляю... живот такой полный... он такой тяжелый...
– Я чувствую каждый фунт, который я в тебя влил, – Магистр теперь использовал обе руки, методично разминая натянутую плоть. – Твои мышцы сдались, Элиан. Они больше не могут сдерживать этот объем. Ты полностью во власти своего аппетита... и моей воли.
Элиан закрыл глаза, полностью отдаваясь этим ощущениям. Боль никуда не ушла, но она стала какой-то тупой, обволакивающей. Каждое движение рук Магистра провоцировало новые и новые звуки из его живота — бурчание, свист, клокотание. Это был постыдный оркестр, но в этом полузабытьи юноше казалось, что это единственная музыка, которую он заслуживает.
– Я такой... огромный... – повторял он в бреду. – Я чувствую... как оно распирает... прямо под ребрами... там так тесно...
– Тебе и должно быть тесно, – Магистр наклонился и запечатлел поцелуй на самой вершине раздутого живота. – Ты вместил в себя больше, чем любой другой. Ты — воплощение сытости, доведенной до абсолюта.
Он продолжал гладить, мять и растирать живот Элиана еще долгое время. Каждое его движение вызывало у юноши либо тихий стон, либо новую волну громкого урчания. Элиан чувствовал себя совершенно беспомощным, придавленным собственным весом, но в этой беспомощности и в этих ласках мучителя он находил странное, извращенное утешение.
– Не уходите... – прошептал он, когда Магистр на мгновение отстранился, чтобы вытереть пот со лба. – Пожалуйста... продолжайте... мне так легче... когда вы трогаете его... мой животик... он такой... такой надутый...
Магистр вернулся к своему занятию с новой силой. Он видел, как Элиан полностью сломлен, как его разум капитулировал перед ощущениями собственного переполненного тела. Юноша больше не боролся; он наслаждался тем малым облегчением, которое приносил массаж, и тем ужасающим чувством полноты, которое стало его новой реальностью.
– Ты будешь помнить этот день, Элиан, – Магистр шептал ему на ухо, пока его руки продолжали творить свою мучительную магию на животе юноши. – Ты будешь помнить это чувство, когда твое чрево было готово взорваться от избытка. Ты никогда больше не захочешь быть пустым.
Элиан не отвечал. Он лишь тяжело дышал, и его раздутый, пучащий живот продолжал издавать свои бесконечные, влажные звуки в тишине зала, подтверждая каждое слово его господина. Он был пленником, он был сосудом, он был едой — и в этот момент, под теплыми руками Магистра, он не желал себе другой судьбы.
– Да... – только и смог выдохнуть он, когда очередная волна колик прошла сквозь него, усмиренная мягким нажатием ладони. – Пожалуйста... еще... не останавливайтесь...
Зал снова погрузился в относительную тишину, нарушаемую лишь тяжелым дыханием Элиана и бесконечным, утробным рокотом его невероятного, переполненного чрева, которое Магистр продолжал ласкать с пугающей нежностью. Рассвет полностью вступил в свои права, освещая сцену полного триумфа одного человека над плотью другого.