До краев
Торжество плоти и тишина покоев
Тишина зала была нарушена тяжелым, скрежещущим звуком — Магистр отодвинул дубовое кресло, в котором Элиан провел последние часы своего кошмара. Юноша не шелохнулся. Его сознание балансировало на грани обморока и бреда, а тело казалось чужим, неподъемным монолитом. Центром этого монолита был живот — колоссальный, лоснящийся, переполненный до критического предела.
Магистр подошел ближе, его движения были на удивление плавными и лишенными прежней резкости. Он склонился над пленником, и Элиан почувствовал на своем лице его прохладное дыхание.
– Ты справился, мой дорогой, – прошептал Магистр, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на нежность. – Твое тело совершило невозможное. Но теперь тебе нужен отдых. Настоящий отдых, чтобы плоть могла впитать всё, что я ей подарил.
Он начал осторожно развязывать кожаные ремни на запястьях и лодыжках Элиана. Как только путы ослабли, руки юноши бессильно упали, но он даже не попытался ими пошевелить. Всё его внимание, все его нервные окончания были сосредоточены на пульсирующем, распирающем нутре. Без поддержки ремней его живот, казалось, стал еще тяжелее, он буквально растекся по бедрам, натягивая кожу до белизны.
Магистр просунул руки под спину и колени Элиана. С тихим кряхтением он поднял его. Юноша был непривычно тяжел — не из-за мышц или костей, а из-за огромного объема пищи и газов, которые превратили его в живой сосуд. Элиан невольно вскрикнул, когда при подъеме внутренности сместились, вызвав серию громких, влажных щелчков и резкую, режущую боль.
– Тише, тише, – успокаивающе проговорил мучитель, неся его к широкой кровати в нише зала. – Я держу тебя. Постарайся не напрягаться, иначе будет только больнее.
Он уложил Элиана на мягкие перины. Юноша сразу же погрузился в них, но его живот остался возвышаться над ним, словно чужеродный купол. Магистр принялся за остатки одежды. Кинжал блеснул в свете свечей, и остатки рубашки, впивавшиеся в раздутые бока, были разрезаны. Ткань с треском разошлась, освобождая измученную кожу.
– О боги... – выдохнул Элиан, когда давление ткани исчезло.
Его живот, лишенный последних преград, заметно дрогнул и, казалось, стал еще больше. Он был багровым, горячим и настолько натянутым, что пупок полностью исчез, превратившись в едва заметное, плоское пятнышко на вершине этого живого холма.
– Посмотри на себя, – Магистр присел на край кровати. – Ты прекрасен в своей беспомощности.
Он положил ладонь на самую вершину живота. Элиан вздрогнул, его тело мелко затряслось. Внутри него снова началось бурление — громкое, утробное, бесконечное. Газы, спровоцированные последним сиропом, распирали петли кишечника, и юноша чувствовал, как его органы сминаются под этим давлением.
– Животик... так болит... – прошептал Элиан, и слезы снова потекли из его глаз. – Магистр... там всё... горит... оно давит...
– Я знаю, маленький мой, я знаю, – Магистр начал медленно, почти невесомо гладить его по крутому склону живота. – Это цена твоего величия. Твое чрево трудится, оно переваривает мой дар.
Он склонился и запечатлел мягкий поцелуй на натянутой коже, прямо над тем местом, где пульсировала крупная вена. Элиан всхлипнул. Это сочетание нежности и жестокости окончательно сломило его волю. Он больше не хотел бороться. Он хотел только, чтобы эта распирающая мука прекратилась.
– Ложись на бочок, – ласково скомандовал Магистр. – Давай, я помогу тебе перевернуться. Так газам будет легче распределиться, и давление на позвоночник уменьшится.
Он осторожно подтолкнул Элиана в плечо и бедро. Юноша попытался повернуться, но его живот был слишком огромен и неповоротлив. Это было похоже на попытку перекатить огромный мешок с песком. Элиан стонал, его лицо исказилось от гримасы боли, когда тяжелая масса внутри него начала медленно перетекать в сторону под действием гравитации.
– Ах... о-о-ох... – из его груди вырвался долгий, протяжный стон, перешедший в громкую, мучительную отрыжку.
– Вот так, молодец, – Магистр поддерживал его живот обеими руками, помогая ему улечься на левый бок. – Слышишь, как оно заурчало? Это хорошо. Это значит, что внутри появилось немного пространства.
Когда Элиан наконец устроился, его живот тяжелым грузом лег на матрас, сминая перины. Теперь, в положении на боку, его объем казался еще более пугающим — он свисал вперед, натягивая кожу на спине и боках так, что стали видны позвонки.
– Отдыхай, – Магистр снова положил руку на его бок, начиная ритмично и плавно массировать напряженную плоть. – Я рядом. Я буду гладить, и тебе станет легче. Просто расслабься и доверься мне. Ты такой молодец, Элиан. Никто другой не смог бы вместить столько.
– Оно... оно всё равно пучит... – прохрипел юноша, чувствуя, как внутри него надувается очередной пузырь воздуха, растягивая кишки. – Так сильно... распирает...
– Ш-ш-ш, – мучитель наклонился к его уху, продолжая свои усыпляющие движения. – Позволь этому быть. Не пытайся сдерживать звуки или газы. Твое тело должно очиститься от лишнего давления своим путем. Просто чувствуй мою руку.
Он надавил чуть сильнее в области поясницы и бока, и изнутри Элиана донесся звук, похожий на раскат грома в закрытом пространстве. Живот под ладонью Магистра завибрировал, и юноша почувствовал, как волна колик медленно отступает, сменяясь тупой, ноющей тяжестью.
– Видишь? Становится легче, – прошептал Магистр. – Твой животик такой послушный. Он принимает мою заботу так же жадно, как принимал пищу.
Элиан закрыл глаза. В голове стоял гул, а перед глазами плыли цветные пятна, но ритмичные поглаживания действительно приносили подобие покоя. Он чувствовал себя маленьким и ничтожным по сравнению с тем гигантским объемом, который теперь составлял большую часть его тела.
– Почему... почему вы так добры сейчас? – спросил он, и его голос сорвался. – После всего того... что вы со мной сделали...
Магистр на мгновение перестал гладить его и провел пальцами по волосам юноши, убирая прилипшие от пота пряди со лба.
– Потому что ты теперь мой, Элиан. Полностью. До самого последнего сантиметра твоей растянутой кожи. Я не просто накормил тебя. Я заполнил тебя собой, своими желаниями, своей волей. Ты — мой живой памятник. И я должен заботиться о своем шедевре, чтобы он не разрушился под собственной тяжестью.
Он снова вернулся к животу, на этот раз используя обе ладони. Он разминал, гладил, успокаивал взбунтовавшееся нутро, и с каждым его движением Элиан всё глубже погружался в состояние странного, болезненного транса. Боль не исчезла, но она стала привычной, почти родной. Он начал воспринимать распирание внутри как доказательство того, что он существует, что он важен для этого человека.
– Болит животик, я знаю, – Магистр ласково коснулся губами его плеча. – Но это хорошая боль. Это боль роста, боль наполненности. Завтра ты проснешься и почувствуешь себя совсем другим. Твой желудок привыкнет к этому объему, и ты сам захочешь, чтобы я снова наполнил тебя до краев.
– Нет... никогда... – слабо возразил Элиан, но его голос лишен был прежней уверенности.
– Увидим, – Магистр улыбнулся, и его рука совершила особенно глубокое, круговое движение по раздутому боку.
В ответ живот Элиана издал серию громких, булькающих протестов. Юноша вскрикнул, его тело дернулось, но Магистр крепко прижал его к себе, не давая перевернуться обратно на спину.
– Тише, тише. Пусти это. Не борись со своим телом. Оно знает, что делает.
Элиан обмяк, позволяя мучителю делать всё, что тот пожелает. Он слушал звуки своего переполненного чрева, которые в тишине спальни казались оглушительными. Каждое урчание, каждый всплеск жидкости внутри него отдавались в мозгу, напоминая о том, насколько он полон.
– Ты мой хороший... – шептал Магистр, продолжая массаж. – Мой золотой, мой раздутый мальчик. Спи. Я буду здесь. Я буду гладить твой животик всю ночь, если потребуется. Я не оставлю тебя один на один с этой тяжестью.
Элиан чувствовал, как сознание медленно ускользает. Тяжесть живота больше не казалась враждебной — она стала частью его самого, якорем, удерживающим его в реальности. Под монотонные поглаживания и ласковый шепот своего мучителя он начал проваливаться в сон. Последним, что он запомнил, было ощущение теплой ладони, уверенно лежащей на его багровой, натянутой коже, и бесконечный, баюкающий рокот собственного, невероятно огромного живота, который продолжал жить своей мучительной и торжествующей жизнью в темноте покоев.