← Назад к обзору

Дракон в корсете

Интерлюдия в три метлы

***

Суббота наступила с неотвратимостью приговора. Или, в моем случае, с неотвратимостью триумфа. Всю неделю я ходил по замку, как лев, только что заваливший самого крупного буйвола в саванне. Каждый взгляд в мою сторону, каждый шепоток за спиной был для меня музыкой. Я, Сириус Блэк, не просто выиграл пари. Я превратил акт потенциального унижения в гимн целого факультета. Я заставил Минерву МакГонагалл почти улыбнуться, а Дамблдора — аплодировать. Я заставил Снейпа скрипеть зубами от бессильной ярости. И, самое главное, я заставил Роксану Эстерхази сказать «да».

Правда, после той ночи в музыкальном классе и феерии в Большом зале я почти не видел ее. Наши пути словно разошлись. Она снова погрузилась в свою отстраненную вселенную книг и тишины, я же купался в лучах славы, пожиная плоды своей дерзости. Мы обменивались лишь короткими, ничего не значащими кивками в коридорах. Но под этой внешней тишиной я чувствовал напряжение. Я знал, что она ждет. И я ждал.

Полдень. Я стоял у массивных дубовых дверей, ведущих из замка, чувствуя себя так, будто мне снова шестнадцать, и я впервые иду на свидание. Хотя это не было свиданием. Это был трофей. Приз за лучшее выступление. По крайней мере, я так себе говорил.

Джеймс, провожавший меня до вестибюля, дал последние напутствия. – Главное, Бродяга, не расслабляйся. Она как бладжер с часовым механизмом. Никогда не знаешь, когда рванет. И не дай ей снова заговорить тебе зубы какой-нибудь философией!

Я лишь отмахнулся, но в глубине души был с ним согласен. Я понятия не имел, чего ожидать. Какую роль она выберет сегодня? Снежной королевы? Язвительного критика? Задумчивого философа? Я даже представлял себе, в чем она придет. Наверняка что-то элегантное, но с вызовом. Может, темное, развевающееся на ветру платье, подчеркивающее ее аристократическую бледность, или какая-нибудь сложная мантия с серебряной вышивкой, напоминающей о ее румынских корнях.

Ровно в полдень двери замка отворились, и она вышла. И мой мозг на несколько секунд отказался обрабатывать информацию.

На ней не было ни платья, ни мантии. На ней была короткая, чуть потертая кожаная куртка винтажного кроя, насыщенного вишневого цвета. Из-под нее виднелась простая черная футболка, идеально облегающая талию и заправленная в широкие синие джинсы-палаццо. Такие я видел на магглах в Лондоне, но на ней они смотрелись как элемент высокой моды. На ногах были тяжелые ботинки, а голову венчала мягкая бордовая кепка-берет, небрежно сдвинутая набок. Ее невероятные волосы были собраны в низкий хвост, и лишь несколько черно-белых прядей выбивались, обрамляя лицо. Макияжа почти не было — только легкий блеск на губах и идеально очерченные брови.

Она выглядела… нормально. По-маггловски. Но в этой «нормальности» было больше стиля и вызова, чем в любом бальном платье. Она выглядела так, будто сошла с обложки какого-то модного журнала, о котором в Хогвартсе никто и не слышал. Она не играла роль принцессы. Она играла роль себя. И это было куда более обезоруживающе.

Она остановилась передо мной, закинув на плечо небольшую сумочку на длинном ремешке. Я, наверное, слишком откровенно ее разглядывал, потому что она вскинула бровь.

– Ты ж не думал, что я ради прогулки по грязным улочкам надену платье как на красную дорожку? – в ее голосе звучала знакомая ирония. – Или ты разочарован? Ожидал корсет и кринолин?

– Я… нет, – я наконец обрел дар речи, чувствуя себя немного глупо. – Ты выглядишь… неожиданно.

– Я всегда выгляжу неожиданно, Блэк. Ты должен был уже к этому привыкнуть, – она усмехнулась. – Идем? Сливочное пиво само себя не выпьет.

Она развернулась и пошла по тропинке в сторону Хогсмида, не дожидаясь меня. Я поспешил следом, пытаясь привести мысли в порядок. Эта девушка была ходячим парадоксом. Она могла цитировать Ницше и носить маггловские джинсы. Могла играть Шопена и выглядеть как бунтарка из андеграундной музыкальной группы. Каждый раз, когда я думал, что начинаю ее понимать, она делала что-то, что полностью рушило все мои теории.

– Так значит, мое выступление тебе все-таки понравилось? – спросил я, поравнявшись с ней. Это была глупая попытка вернуть себе инициативу, завести разговор на привычную для меня территорию.

– Ты выполнил условие, – ровным тоном ответила она, глядя прямо перед собой. – Это была транзакция. Ты предоставил услугу — публичное выступление. Я предоставляю оплату — свое общество на несколько часов и один бокал сливочного пива. Все честно.

– Транзакция? – я рассмеялся. – Звучит как сделка с гоблином.

– Иногда это самый надежный вид отношений, – она пожала плечами. – Никаких скрытых смыслов и неоправданных ожиданий.

Мы шли молча несколько минут. Холодный октябрьский ветер трепал ее волосы, и я снова поймал себя на том, что любуюсь контрастом черных и белых прядей.

В Хогсмиде было шумно и многолюдно. Студенты всех факультетов сновали туда-сюда, смеялись, заходили в «Сладкое королевство» и «Зонко». Мы, не сговариваясь, направились прямиком в «Три метлы».

Внутри было тепло, пахло элем, дымом и жареным мясом. Мадам Розмерта за стойкой приветливо нам кивнула. Я нашел свободный столик в самом дальнем и темном углу, подальше от любопытных глаз.

– Два сливочных пива, – бросил я подошедшей официантке, но Роксана меня перебила.

– Одно сливочное пиво, – сказала она. – И, пожалуйста, кусок яблочного пирога. С корицей.

Она снова меня удивила. Яблочный пирог. Это было так… по-домашнему. Так не вязалось с ее образом ледяной интеллектуалки.

Когда нам принесли заказ, она отломила вилкой кусочек пирога и с явным удовольствием отправила его в рот. Я наблюдал за ней, не зная, с чего начать разговор. Все мои заготовленные остроты и комплименты казались неуместными.

– Итак, Блэк, – начала она первой, прожевав. – Кроме публичных выступлений и нарушения школьных правил, у тебя есть какие-то интересы?

Вопрос был задан с издевкой, но я решил принять вызов.

– Квиддич, мотоциклы, красивые девушки, – перечислил я с ухмылкой. – Стандартный набор любого уважающего себя гриффиндорца.

– Как предсказуемо, – она сделала маленький глоток пива. – А что-нибудь непредсказуемое?

– Я неплохо разбираюсь в защитных заклинаниях, которые не преподают в школе, – сказал я, становясь серьезнее. – И в маггловской музыке. Не в той, что про поющих ослов, а в той, где есть гитарные риффы и барабанные соло.

Ее глаза на мгновение блеснули интересом.

– Рок-н-ролл?

– Он самый.

– Неожиданно, – признала она. – А я думала, чистокровные волшебники слушают только пение кельпи в записи.

– Это мой личный маленький бунт, – я пожал плечами. – А у тебя? Кроме Ницше, Шопена и маггловских мультфильмов, что-нибудь еще есть в твоем арсенале?

Она отставила чашку. Ее взгляд стал отсутствующим, она смотрела куда-то сквозь меня, на пыльные бутылки за барной стойкой.

– Театр, – тихо сказала она. – Я люблю театр. И оперу.

– Я был в театре, – сказал я. – В «Волшебных водевилях». Там была пьеса про волшебника, который случайно превратил свою тещу в диван. Довольно смешно.

Она посмотрела на меня с таким выражением, будто я только что признался, что ем землю.

– Я говорю не про этот балаган, Блэк. Я говорю про настоящий театр. Шекспир, Чехов, Мольер. Про оперу, где люди умирают от любви под музыку Верди или Пуччини. Я видела «Призрака оперы» в Париже. И «Ромео и Джульетту» в Вероне. В маггловских театрах. Вот где настоящее искусство. Настоящая страсть.

Она говорила с таким жаром, с такой тоской в голосе, что я невольно подался вперед, слушая ее.

– В волшебном мире этого нет, – с горечью добавила она. – Здесь театр – это фарс для развлечения толпы. Здесь нет трагедии, нет катарсиса. Волшебники боятся сильных, настоящих эмоций. Они предпочитают все сглаживать, упрощать. Зачем страдать на сцене, если можно выпить Умиротворяющий бальзам?

Она сделала еще один глоток пива, и я заметил, как напряжены ее пальцы, сжимающие ручку кружки.

– Я всегда хотела играть на сцене. Или петь. У меня неплохой голос, меццо-сопрано. Но в нашем мире это… не профессия. Это считается развлечением для простолюдинов. Недостойным занятием для наследницы рода Эстерхази. Наследница должна устраивать приемы, выгодно выйти замуж и рожать наследников. А не петь арии и ломать руки в притворной агонии на потеху публике.

В ее голосе звучала такая глубокая, застарелая обида, что мне стало не по себе. Я снова увидел не королеву, а птицу, бьющуюся о прутья своей золотой клетки.

– Еще я люблю скульптуру, – продолжила она, словно прорвало плотину. – Мне нравится работать с материалом. С глиной, с камнем. Чувствовать, как под твоими пальцами рождается форма. Превращать бесформенный кусок в идею. Я пробовала, тайно, в одном из подвалов нашего замка. Но это тоже… несерьезно. Волшебники предпочитают трансфигурировать статуи, а не высекать их часами, стирая пальцы в кровь. Они не ценят процесс, только результат.

Она замолчала, глядя в свою опустевшую тарелку.

Я молчал, переваривая услышанное. Я всегда думал о ней как о ком-то, кто стоит над всеми. Кто выбрал свой путь интеллектуального превосходства и отстраненности. Но оказалось, что ее отстраненность – это не выбор, а следствие. Следствие того, что мир, в котором она родилась, просто не мог предложить ей ничего, что было бы ей по-настоящему интересно. Все ее страсти, все ее таланты лежали за его пределами, в мире магглов, который она изучала не только из философского любопытства, но и с голодной тоской.

– Так почему бы тебе просто не уйти? – спросил я прямо. – Сбежать, как… как я.

Она подняла на меня свои ледяные глаза.

– Сбежать? Куда, Блэк? В мир магглов? Чтобы стать нищей актрисой или скульптором, живущей от заказа до заказа? Я слишком люблю комфорт. И я не собираюсь отказываться от того, что принадлежит мне по праву.

– То есть, ты просто смирилась? – я не мог в это поверить.

Она усмехнулась. И в этой усмешке снова промелькнуло что-то дьявольское, что-то хищное.

– Смирилась? Блэк, ты все еще так плохо меня знаешь. Я никогда не смиряюсь. У меня есть план.

– План? – я наклонился еще ближе, заинтригованный до предела.

Она заговорщицки огляделась, хотя никто не обращал на нас внимания, и понизила голос.

– Я собираюсь ограбить собственную семью.

Я моргнул.

– Что?

– Ну, не в буквальном смысле, – она нетерпеливо махнула рукой. – Я дождусь совершеннолетия. Получу доступ к своей части наследства. А оно, поверь мне, немаленькое. Эстерхази веками копили золото, земли, артефакты. Я заберу все до последнего кната, что принадлежит мне по закону. И исчезну.

– Исчезнешь? Куда?

На ее лице появилась мечтательная, отсутствующая улыбка. Та самая, что была на нем в музыкальном классе, когда она играла на гитаре.

– В Испанию, – выдохнула она. – На юг. Туда, где солнце, море и никто никуда не торопится. Где главный закон жизни – это сиеста. Я куплю там небольшой виноградник на склоне холма, с видом на море. Построю маленький белый коттедж, увитый плющом и бугенвиллией. И буду делать вино. Свое собственное вино. Буду читать книги в гамаке, купаться на диком пляже и слушать, как по вечерам поют цикады. Буду жить в ритме «mañana». Знаешь, что это значит?

– «Завтра»? – предположил я.

– Это значит «не сегодня», – поправила она. – Это целая философия. Зачем делать сегодня то, что можно сделать завтра? А завтра можно будет сделать послезавтра. Это высшая форма свободы, Блэк. Свобода от спешки, от амбиций, от чужих ожиданий. Просто жить. Дышать. Наслаждаться солнцем и вкусом вина.

Она замолчала, и я смотрел на нее, ошеломленный. Я ожидал чего угодно. Плана мести, плана захвата власти в магическом мире, плана основать свою собственную школу магии с блэкджеком и философией. Но это… Это было так просто. И так гениально.

Ее мечта была… тихой. Моя свобода была криком, войной, грохотом мотоциклетного мотора и громкими песнями в Большом зале. Ее свобода была шепотом, ароматом вина и соленого бриза. Я бежал от своего прошлого, чтобы бороться с ним. Она планировала просто уйти от своего прошлого, чтобы жить своей собственной, ни на что не похожей жизнью.

И я, к своему полному изумлению, почувствовал укол зависти. Ее мечта была цельной. Завершенной. Она точно знала, чего хочет. А я? Я знал, против чего я борюсь. Но я понятия не имел, за что. За мир во всем мире? За права маглорожденных? За то, чтобы утереть нос своей семейке? Все это было так абстрактно по сравнению с ее виноградником на берегу моря.

– А как же… магия? – спросил я, потому что это было единственное, что пришло мне в голову.

– А что магия? – она пожала плечами. – Я же не собираюсь становиться магглом. Просто буду жить там, где магия не является ни долгом, ни привилегией, ни оружием. А просто… удобным инструментом. Чтобы полить виноградник, не таская лейки. Или зажечь свечи на террасе одним взмахом палочки. Не более.

Мы допили свое пиво в молчании. Я был слишком потрясен, чтобы говорить. Она, выложив мне свой самый сокровенный секрет, казалось, расслабилась и снова погрузилась в себя.

На обратном пути мы почти не разговаривали. Воздух между нами изменился. Он больше не искрил от напряжения и недосказанности. Он стал плотным, наполненным новым знанием друг о друге. Я больше не видел в ней соперницу или загадку, которую нужно разгадать. Я видел человека с мечтой. Красивой, дерзкой и совершенно не похожей на мою.

У входа в замок она остановилась.

– Спасибо за сливочное пиво, Блэк, – сказала она без тени иронии. – И за компанию. Было… менее скучно, чем я ожидала.

– Я тоже не скучал, – честно ответил я.

Она кивнула и уже развернулась, чтобы уйти, но я ее окликнул.

– Роксана.

Она обернулась. Я впервые назвал ее по имени.

– Твой план… он хороший. Очень. Надеюсь, у тебя все получится.

На ее лице на мгновение промелькнуло удивление. А затем она улыбнулась. Той самой настоящей, теплой улыбкой, которая полностью преображала ее лицо.

– Я знаю, Блэк. У меня всегда все получается.

И она исчезла в дверях замка, оставив меня одного под хмурым шотландским небом.

Я медленно побрел в сторону гриффиндорской башни, чувствуя себя странно опустошенным. Я выиграл пари. Я получил свой трофей. Я провел с ней несколько часов, узнал ее секреты. Но я не чувствовал себя победителем.

Потому что я понял одну простую вещь. Мы с ней были похожи. Оба – бродячие псы, сбежавшие или планирующие побег из своих позолоченных клеток. Только она уже нашла свой дом. Пусть пока только в мечтах, но она знала, куда идет.

А я все еще просто брел по дороге, распевая песни о свободе, но не имея ни малейшего понятия, как она выглядит на самом деле.

Игра закончилась. Или, может быть, только сейчас по-настоящему началась. И правила этой новой игры были мне совершенно неизвестны.