← Назад к обзору

Дракон в корсете

Этюд в багровых тонах

***

Обратная дорога от Хогсмида до замка никогда не казалась мне такой длинной. Обычно мы пролетали ее, хохоча, забрасывая друг друга снежками или обсуждая планы очередной проделки. Но сегодня я брел один, и каждый шаг отдавался гулким эхом в моей пустой голове. Ветер был холодным и резким, он трепал волосы и забирался под мантию, но я его почти не замечал. Внутри меня бушевала своя собственная буря, тихая и оттого еще более разрушительная.

Виноградник. В Испании.

Эта картина стояла у меня перед глазами, яркая и навязчивая, как портрет из «Ежедневного пророка». Белый коттедж, увитый плющом. Гамак. Шум моря. И она — в простом летнем платье, с бокалом вина в руке, смотрит на закат. Спокойная. Свободная. Цельная.

А что видел я, когда думал о своей свободе? Рев мотоцикла, летящего по ночному шоссе. Грохот барабанов на маггловском концерте. Громкий смех в Большом зале. Моя свобода была шумом, движением, протестом. Она была криком, направленным против тишины и удушья дома на площади Гриммо. Она была реакцией. Вечным «против».

Я всегда думал, что этого достаточно. Быть против — значит, быть свободным. Но ее мечта, тихая и созидательная, вдруг показала мне всю пустоту моего бунта. Она не просто хотела сбежать. Она знала, *куда* она хочет прибежать. У нее был пункт назначения. А я… я просто бежал. Без цели, без карты, наслаждаясь самим процессом бега и ветром в лицо.

Я выиграл пари. Я получил свой приз. Но по дороге в замок я чувствовал себя проигравшим. Она играла в шахматы, пока я думал, что мы играем в «взрыв-котелка». Она не просто ответила на мой ход — она показала мне совершенно другую доску, с другими фигурами и другими правилами. И на этой доске ее позиция была безупречной, а я был королем, мечущимся по пустому полю.

Когда я, наконец, добрался до портрета Полной Дамы, я чувствовал себя выжатым, как корень мандрагоры.

– Пароль? – сонно спросила она.

– Гимн Мародеров, – буркнул я.

Дама удивленно вскинула брови, но отъехала в сторону, пропуская меня внутрь.

Гостиная Гриффиндора встретила меня теплом, уютом и оглушительным ревом. Мое возвращение ждали. Джеймс, Римус и Питер сидели в наших любимых креслах у камина, но при моем появлении все трое вскочили, как по команде. Несколько младшекурсников, игравших в плюй-камни, с любопытством обернулись.

– Ну?! – Джеймс подлетел ко мне, его глаза горели нетерпением. – Рассказывай! Как прошла операция «Укрощение строптивой»? Она пала к твоим ногам? Признала твое неоспоримое величие? Ты ее поцеловал?

Он тараторил так быстро, что слова сливались в один сплошной вопросительный гул. Питер выглядывал из-за его плеча, его глаза были круглыми от любопытства и легкого страха, словно я вернулся из логова дракона. И только Римус молчал, внимательно изучая мое лицо.

– Все прошло по плану, Сохатый, – я попытался выдавить из себя свою обычную самодовольную ухмылку. – Она была очарована, покорена и полностью деморализована моим обаянием. Сливочное пиво было выпито, мой триумф признан.

Я прошел к камину и тяжело опустился в кресло, протягивая озябшие руки к огню.

– И это все? – Джеймс разочарованно плюхнулся в кресло напротив. – Никаких подробностей? Она не пыталась испепелить тебя взглядом? Не цитировала какого-нибудь мертвого философа, доказывая твою интеллектуальную несостоятельность?

– Пыталась, – соврал я. – Но мой блестящий ум и врожденное остроумие быстро поставили ее на место. Мы мило побеседовали о погоде и качестве сливочного пива. Скука смертная.

Я врал, и я знал, что вру отвратительно. Римус точно это видел. Он сел на подлокотник моего кресла, и я почувствовал его спокойное, изучающее присутствие.

– Ты какой-то… тихий, Бродяга, – мягко произнес он. – Обычно после победы ты трубишь в фанфары.

– Я устал, – я пожал плечами, не глядя на него. – Победа отняла много сил. Эта девушка — энергетический вампир. Высасывает всю радость из жизни.

– Но она красивая, – с придыханием вставил Питер. – Как вейла.

– Красивая, но ядовитая, как плоды дикой рябины, – отрезал Джеймс. – Так что, Бродяга? Будет второй раунд? Или она тебе больше не интересна?

Я посмотрел в огонь. Языки пламени плясали, отбрасывая на стены причудливые тени. Виноградник. Белый дом. Шум моря. *Mañana*.

– Не знаю, – честно ответил я. – Кажется, игра окончена.

Джеймс присвистнул.

– Вот это да. Неужели сама Эстерхази наскучила великому Сириусу Блэку? Мир никогда не будет прежним. Ну и ладно. Зато теперь мы можем сосредоточиться на действительно важных вещах!

Он вскочил, его глаза снова загорелись азартом, но уже другим.

– Я тут подумал, пока ты был на своем… свидании. Нам нужно усовершенствовать Карту! Я хочу, чтобы она показывала не только кто где находится, но и что они делают! Представляешь, мы сможем видеть, как Филч полирует свои кандалы, или как Нюниус варит в подземельях очередное мерзкое зелье!

Питер восторженно захлопал в ладоши. Идея была настолько в духе Джеймса, что я невольно улыбнулся. Это было знакомо. Понятно. Громко. Это было то, что я знал и любил.

– Это гениально, Сохатый, – сказал я, и на этот раз моя улыбка была искренней. – Это потребует сложнейших заклинаний наблюдения.

– Вот именно! – Джеймс заходил по комнате, размахивая руками. – Лунатик, ты займешься теорией! Бродяга, мы с тобой — практикой! Хвост, ты будешь нашим тестировщиком! Будешь прятаться в самых неожиданных местах, а мы попробуем за тобой подглядеть!

Разговор переключился на новую, захватывающую тему. Джеймс и Питер увлеклись обсуждением деталей, и я смог на несколько минут выпасть из беседы, снова погрузившись в свои мысли. Я был благодарен Джеймсу. Он, сам того не зная, вернул меня в мой мир. В мир проделок, дружбы и простых, понятных целей. Но привкус той, другой, тихой мечты все еще оставался на языке, как послевкусие горького шоколада.

Через час, когда Джеймс и Питер отправились в спальню, чтобы набросать первые схемы для улучшения Карты, Римус остался сидеть рядом со мной. В гостиной стало тише. Только треск поленьев в камине и приглушенный гомон студентов вдалеке.

– Ты так и не рассказал, о чем вы говорили на самом деле, – сказал Римус, не спрашивая, а утверждая.

Я вздохнул. Врать Римусу было бесполезно. Он видел людей насквозь, особенно нас.

– Мы говорили о театре, – начал я, глядя в огонь. – И об опере. О скульптуре. О вещах, о которых я имею такое же представление, как гоблин о квиддиче.

Римус удивленно поднял брови.

– Неожиданный выбор тем для первого свидания.

– Это не было свиданием, Лунатик. Это была выплата долга, – поправил я его. – А потом… потом она рассказала мне о своей мечте.

Я замолчал, подбирая слова. Как объяснить это Римусу так, чтобы это не прозвучало глупо?

– Она хочет уехать, – наконец сказал я. – После школы. Забрать свое наследство и купить виноградник в Испании. И делать вино. И жить у моря. Все.

Я ожидал, что Римус рассмеется или скажет, что это какая-то очередная эксцентричная выдумка. Но он молчал. Он смотрел на меня своими умными, серьезными глазами, и я понял, что он, в отличие от Джеймса, все понял.

– Это… красивая мечта, – тихо сказал он после долгой паузы. – Очень в ее духе. Не бунтовать, а просто… уйти. Создать свой собственный мир, вместо того чтобы ломать старый.

– Вот именно, – я с благодарностью посмотрел на него. – Она точно знает, чего хочет. У нее есть план. Цель. А я? Я знаю, против чего я. Против своей семьи, против предрассудков, против скуки. Но я понятия не имею, *за* что я.

Я встал и подошел к окну. За стеклом была темная, ветреная ночь.

– Я всегда думал, что свобода — это отсутствие цепей, – продолжил я, глядя на свое отражение. – Сбросить оковы и бежать куда глаза глядят. А она… она думает о том, чтобы построить дом. Свой собственный дом, где никаких цепей просто не будет по определению. И я вдруг почувствовал себя… пустым. Как будто я всю жизнь бежал марафон, а она просто ждала на финише, который сама же и нарисовала.

Римус тоже встал и подошел ко мне.

– Сириус, – он положил руку мне на плечо. – Не всем нужна война, чтобы быть свободными. Некоторым нужен мир. Она из тех, кому нужен мир. А ты… ты из тех, кому нужна война. И в этом нет ничего плохого.

– Но это бессмысленная война! – я повернулся к нему. – Проделки, нарушение правил… Это все детские игры. Это не настоящая борьба.

– Ты уверен? – Римус посмотрел мне прямо в глаза. – Ты ушел из дома, который пытался тебя сломать. Ты каждый день отстаиваешь свое право быть собой, быть другом для… для меня. Ты бросаешь вызов не просто школьным правилам, а целому мировоззрению, которое тебе пытались навязать с рождения. Ты думаешь, это не борьба?

Его слова заставили меня замолчать.

– Твоя свобода — не шум ради шума, Сириус. Это твой способ доказать, что ты жив. Что тебя не сломили. Роксана ищет покой, потому что ее мир был слишком шумным и фальшивым. Ты ищешь битву, потому что твой мир был слишком тихим и удушающим. Вы просто идете к одной и той же цели разными дорогами.

Я снова посмотрел в окно. Слова Римуса были как бальзам на рану. Он не обесценил мои чувства, но он дал им другую перспективу. Может, я и не знал, как выглядит мой виноградник. Но я точно знал, с какими драконами мне нужно сражаться по пути.

– Может, ты и прав, Лунатик, – пробормотал я.

– Я всегда прав, – усмехнулся он. – Это мое проклятие.

Мы еще немного постояли в тишине. Буря внутри меня улеглась. Я не нашел ответов на все вопросы, но я перестал чувствовать себя проигравшим. Я просто был… другим. И она была другой. И это было нормально.

– Но есть кое-что еще, – вдруг сказал я, вспомнив. Картина из Большого зала снова всплыла в моей памяти, резкая и неприятная.

– Что такое?

– Снейп, – выплюнул я это имя, как что-то прогорклое. – Когда я пел… я видел его лицо. Он смотрел на нее. А потом на меня. Лунатик, это была не просто злость или ревность. Это была… ненависть. Чистая, дистиллированная ненависть. Как будто он понял все, о чем мы с ней говорили без слов, и возненавидел нас обоих за это.

Я потер лоб, пытаясь отогнать неприятное воспоминание.

– Он всегда тебя ненавидел, Бродяга, – пожал плечами Римус.

– Нет, это было другое, – я покачал головой. – Это было личное. Он смотрел на нее так, будто она — его собственность, которую у него украли. И он смотрел на меня, как на вора. Он ведь тоже… на границе двух миров. Он полукровка. Он общается со всяким слизеринским сбродом, который мечтает истребить таких, как Лили. Он тоже что-то ищет. И он увидел в Роксане… родственную душу? Соперника? Я не знаю. Но его взгляд… он меня напугал.

Римус нахмурился.

– Снейп в последнее время стал… странным. Он все больше времени проводит с Мальсибером и Эйвери. Они не просто хулиганы, Сириус. Про них ходят очень плохие слухи. О Темных искусствах. О том, что они уже не просто играют.

Мы переглянулись. И в этот момент я все понял.

Мой виноградник. Моя *mañana*. Она была не в далекой Испании. Она была прямо здесь.

Роксана была права. Я не мог предложить ей тишину и покой. Это было не в моей природе. Но я мог предложить ей кое-что другое. То, что у меня получалось лучше всего. Я мог быть ее громоотводом. Ее бойцовским псом. Я мог встать между ней и теми, кто захочет разрушить ее хрупкую мечту.

Снейп. Он был не просто моим школьным врагом. Он был представителем того мира, который ненавидел все, чем была она, и все, чем был я. Мира, в котором не было места ни для ее тихой свободы, ни для моего громкого бунта. Мира, который хотел загнать всех бродячих псов обратно в клетки.

И в этот момент я обрел цель. Простую, ясную и абсолютно конкретную.

– Я не знаю, какой будет моя «mañana», Лунатик, – сказал я, и мой голос снова стал твердым и уверенным. – Но я точно знаю, что я сделаю сегодня. И завтра. И послезавтра.

– И что же? – с любопытством спросил Римус.

Я посмотрел на него, и в моих глазах, я был уверен, снова плясали дьявольские огоньки. Но на этот раз это был не азарт игрока. Это был азарт охотника.

– Я выясню, что задумал Нюниус. И я не дам ему даже на шаг приблизиться к ней.

Игра с Роксаной закончилась. Она переросла в нечто другое, в хрупкое, едва намеченное перемирие, в молчаливый пакт о ненападении между двумя разными вселенными. Но война… война только начиналась. И у меня только что появился новый фронт. И, в отличие от абстрактной борьбы с предрассудками, у этого фронта было вполне конкретное, сальноволосое и крючконосое лицо.

Я усмехнулся. Джеймс хотел улучшить Карту, чтобы подглядывать за Снейпом ради смеха. А я собирался превратить ее в настоящее оружие.

– Пойду-ка я к Сохатому, – сказал я, хлопая Римуса по плечу. – У меня появились кое-какие идеи по поводу усовершенствования нашей Карты. Очень, очень конкретные идеи.

Когда я шел к лестнице, ведущей в спальню, я чувствовал, как возвращается моя привычная энергия. Пустота внутри заполнилась холодной, ясной решимостью.

Пусть у нее будут ее мечты о вине и солнце. Это прекрасно. А я пока побуду здесь. На страже.

В конце концов, у каждого бродячего пса должна быть своя территория, которую он готов защищать до последнего. И, кажется, я только что нашел свою.