Дракон в корсете
Театр Теней
***
Распределяющая Шляпа была любопытным артефактом. Древним, пропитанным магией и ментальными отпечатками тысяч подростков. Но, в сущности, она была всего лишь сложной аналитической системой, оперирующей ограниченным набором критериев: смелость, амбиции, ум, верность. Четыре столпа, на которых держался этот замок. Четыре коробки, в которые аккуратно раскладывали неокрепшие умы.
Когда ветхая ткань опустилась мне на голову, скрыв от меня Большой зал, я не почувствовала ни страха, ни трепета. Только исследовательский интерес. Мой разум, привыкший к самозащите и возведению внутренних барьеров, встретил ее вторжение не паникой, а спокойным любопытством. Я позволила ей войти, но на своих условиях.
*«Так, так… что у нас тут?»* — проскрипел голос в моей голове. Он был похож на шуршание старого пергамента.
Я не ответила. Вместо этого я начала анализировать ее саму. Ее структуру, принципы работы. Она не читала мысли в прямом смысле слова, она скорее сканировала предрасположенности, врожденные качества, ценностные ориентиры. Как опытный библиотекарь, пробегающий взглядом по корешкам книг в огромной, запутанной библиотеке моей души.
*«Амбиции, достойные самого Салазара…»* — удовлетворенно прошелестела она. — *«Хватка, ум, происхождение… Слизерин был бы рад заполучить такую…»*
Я мысленно усмехнулась. Амбиции? Безусловно. Но не те, что она имела в виду. Мои амбиции не касались власти над другими. Они касались власти над собой. Полной, абсолютной власти над собственным сознанием.
*«Но что это? Жажда знаний… не просто знаний ради силы, а знаний ради понимания сути вещей… Когтевран бы гордился…»*
Она нащупала мою библиотеку. Тысячи книг, не только магических. Трактаты маггловских философов, психологические исследования, пьесы, романы. Кант и Ницше соседствовали с учебниками по трансфигурации, а Фрейд — с пособиями по зельеварению. Знание не имеет цвета, расы и происхождения. Оно либо есть, либо его нет.
*«Постойте… смелость! Дерзость, презрение к бессмысленным правилам… Готовность бросить вызов кому угодно не ради славы, а ради… принципа? О, Годрик Гриффиндор бы аплодировал стоя!»*
Принцип. Забавное слово. Мой принцип был прост: никто не имеет права диктовать мне, как мыслить. Ни моя семья с их культом чистой крови и аристократического снобизма, ни преподаватели в «Серебряной Цитадели» с их муштрой и этикетом, ни, уж конечно, говорящая шляпа.
И тут я решила немного развлечься. Пока она копалась в слоях моего сознания, я начала задавать вопросы.
*«Что есть выбор?»* — мысленно спросила я, придавая своей мысли форму чистого, лишенного эмоций запроса. — *«Если ты видишь все предрасположенности, то твое решение — это констатация факта или акт творения? Ты предсказываешь будущее или формируешь его, помещая индивида в среду, которая усилит его врожденные качества?»*
Шляпа на мгновение замерла. Я почувствовала ее ментальное замешательство.
*«Да что ты себе позволяешь?!»* — возмутилась она уже вслух, и я услышала гул в зале. — *«Ты кто такая, чтобы задавать *мне* вопросы о природе выбора и предопределения?! Я тут решаю, а не философствую!»*
Чтобы сбить ее с толку еще больше, я открыла другой «файл» в своей голове. Воспоминание о старом маггловском мультфильме, который я когда-то смотрела в Париже. Мелодия была навязчивой и совершенно не подходила моменту. В глубине своего сознания я включила голос Трубадура. Громко, с надрывом, с трагическим пафосом.
*«И… и прекрати это петь!»* — взвыла Шляпа.
*«Встанет солнце над лесом, только не для менЯЯЯЯ…»* — мысленно затянул воображаемый певец.
*«Какая еще принцесса? Какое солнце?!»* — ее голос на весь зал звучал как скрип несмазанной двери. — *«Мерлиновы кальсоны, у меня в голове баллада! Прекрати немедленно! Это самый сложный случай со времен… Да я даже не помню, когда такое было! Ты ломаешь мне всю систему!»*
Я едва сдержала улыбку. Бедный артефакт. Он привык к простым, линейным умам, к страху и благоговению. А столкнулся с сознанием, которое воспринимало его как интересный ребус и не собиралось играть по его правилам.
*«Ведь теперь без принцессы не прожить мне и дня…»* — добила я ее последней строчкой припева.
Кажется, это стало последней каплей. Шляпа сдалась. Она больше не пыталась анализировать. Она просто искала самый безопасный, самый логичный выход из ситуации. Мои амбиции были опасны для Слизерина, потому что они были направлены внутрь, а не вовне. Моя смелость была слишком анархична для Гриффиндора. Оставался Когтевран. Факультет, который ценил ум ради ума. Коробка, в которой мне, по крайней мере, не будет тесно.
— КОГТЕВРАН!!! — ее крик был полон облегчения и раздражения.
Когда профессор МакГонагалл сняла ее с моей головы, я позволила себе легкую, едва заметную улыбку. Представление окончено.
Я шла к сине-бронзовому столу под аплодисменты. Я не смотрела по сторонам, но чувствовала на себе сотни взглядов. Любопытные, осуждающие, восхищенные, завистливые. Все это было не более чем фоновым шумом. Люди — это театр теней. Ты видишь лишь их силуэты на стене, их реакции, их маски. Но что происходит за ширмой, в их головах, — вот что действительно имеет значение. И чаще всего там не происходит ничего интересного.
Элара, которую распределили сюда же несколькими минутами ранее, подвинулась, освобождая мне место. Ее лисьи глаза блестели.
— Ты невыносима, Рокси, — прошептала она, когда я села. — Довести до истерики Распределяющую Шляпу в первый же день. Новый рекорд.
— Это не бунт, — так же тихо ответила я, беря в руки серебряную вилку и с сомнением разглядывая нечто жирное и румяное на своей тарелке. Йоркширский пудинг, кажется. — Это гигиена разума. Нельзя позволять кому попало копаться у тебя в голове без спроса.
— Для тебя — гигиена, для них — пощечина, — хмыкнула Элара, кивнув в сторону преподавательского стола, где даже Дамблдор смотрел на меня с нескрываемым весельем.
Я пожала плечами. Мнение окружающих — самая нестабильная валюта в мире. Сегодня они аплодируют, завтра — готовы сжечь на костре. Опираться на него — значит строить замок на песке.
Я окинула взглядом зал. Четыре длинных стола, четыре цветовых кода, четыре набора поведенческих паттернов. Гриффиндорцы — шумные, размахивающие руками, громко смеющиеся. Слизеринцы — сдержанные, с прямыми спинами и оценивающими взглядами. Я мельком зацепилась взглядом за какого-то парня с сальными волосами и крючковатым носом, который смотрел в мою сторону с мрачной сосредоточенностью. Неинтересно. Еще один персонаж из массовки, слишком поглощенный своей трагической ролью. Пуффендуйцы — расслабленные, улыбчивые, передающие друг другу кувшины с тыквенным соком. И Когтевран. Мой новый временный дом. Здесь было тише. Многие уже уткнулись в книги, другие вели тихие, но оживленные беседы. Атмосфера интеллектуального улья. Приемлемо.
Когда ужин закончился, и толпы студентов хлынули из зала, я намеренно замедлила шаг. Шум и суета утомляли. Именно в этот момент передо мной, как черт из табакерки, материализовался тот самый гриффиндорец из поезда. Блэк.
— Поздравляю с новосельем, когтевранка!
Его улыбка была отрепетированной, обезоруживающей. Он был из тех, кто привык, что мир вращается вокруг него. Красивый, обаятельный, самоуверенный. И такой же предсказуемый, как восход солнца. Он был актером, наслаждающимся своей ролью школьного короля.
— Блэк, — я склонила голову набок, рассматривая его как интересный, но не слишком сложный экземпляр. — Ты решил стать моим персональным комитетом по встрече?
— Всего лишь восхищенный зритель. Твое выступление со Шляпой было лучшим, что случалось на Распределении за последние шесть лет. Ты ее почти сломала.
— Она просто не привыкла, что с ней ведут диалог, а не покорно ждут вердикта, — ответила я ровным тоном. — Шляпа решила, что мой ум ценнее моих амбиций. Редкое проявление здравого смысла для говорящего головного убора.
— Значит, ты довольна?
Его серые глаза были полны живого, неподдельного интереса. Он не был глуп. Он понял, что представление в поезде было игрой, и оценил ее. Но он все еще видел лишь верхушку айсберга. Он видел дерзость, но не видел ее философской подоплеки.
— Я была бы довольна любым факультетом, который не требует носить галстук удушающе-желтого цвета, — я бросила мимолетный взгляд на его ало-золотой галстук. — А теперь, если позволишь, мне нужно найти свою новую спальню. Говорят, чтобы войти в башню Когтеврана, нужно ответить на вопрос. Надеюсь, он будет интереснее, чем твои.
Я обошла его, не дожидаясь ответа. Играть в гляделки и обмениваться многозначительными фразами было утомительно. У меня были дела поважнее. Например, найти свою кровать.
Староста Когтеврана, высокий парень с копной светлых волос и значком на груди, повел нас, новичков, по лабиринту лестниц. Я шла, отстраненно анализируя окружение. Замок был впечатляющим с точки зрения древней магии, но ужасно нелогичным с точки зрения архитектуры. Лестницы, меняющие направление без предупреждения, исчезающие ступеньки, говорящие портреты, которые отпускали бессмысленные комментарии… Все это казалось мне не волшебством, а дурным дизайном. В «Серебряной Цитадели» все было подчинено строгой, холодной геометрии. Каждый коридор вел туда, куда должен был вести. Это было скучно, но эффективно. Хогвартс же был похож на сон безумного архитектора.
Наконец мы подошли к гладкой деревянной двери без ручки и замочной скважины. На ней был только бронзовый молоток в виде орла.
— Это вход в гостиную Когтеврана, — объявил староста. — Чтобы войти, нужно постучать и правильно ответить на вопрос, который задаст орел. Пароля нет. Каждый раз вопрос новый. Если не знаете ответа — ждите, пока придет кто-то, кто знает. Это учит нас тому, что всегда есть, чему поучиться.
Мне понравилась эта идея. Замок, требующий не пароля, а интеллекта.
Староста постучал. Бронзовый клюв орла открылся, и мелодичный металлический голос спросил:
— Что имеет города, но не имеет домов, имеет леса, но не имеет деревьев, и имеет воду, но не имеет рыбы?
Несколько первокурсников растерянно захлопали глазами. Я знала ответ. Это была одна из классических маггловских загадок. Но я промолчала, давая шанс другим. Через несколько секунд девушка с длинной русой косой неуверенно произнесла:
— Карта?
— Верно, — произнес орел, и дверь бесшумно отворилась.
Гостиная Когтеврана была прекрасна. Просторная, круглая комната с высокими арочными окнами, за которыми расстилалась ночная панорама окрестностей замка. Потолок, усыпанный нарисованными звездами, был точной копией ночного неба снаружи. Вдоль стен стояли книжные шкафы, забитые до отказа. В центре комнаты возвышалась статуя из белого мрамора — Ровена Когтевран. Воздух был наполнен запахом старых книг, пергамента и озона. Здесь было тихо, спокойно, и никто не толкался.
Элара подошла ко мне, осматриваясь с таким же одобрением.
— Пожалуй, это лучшее место из всех возможных, — заключила она. — По крайней мере, здесь можно будет спокойно читать.
— И никто не будет орать над ухом, — согласилась я.
Нас проводили в спальни. Моя оказалась на самом верху винтовой лестницы. Это была круглая комната с пятью кроватями с пологами из синего шелка. У каждой кровати стоял сундук. Мой уже был здесь. Окна выходили на озеро. В свете луны его поверхность казалась черным зеркалом.
Моими соседками оказались та самая девушка с русой косой, которая ответила на загадку, и еще две, которых я не запомнила. Они начали взволнованно щебетать, обсуждая замок, преподавателей и мальчиков из других факультетов.
— Твои волосы… они настоящие? — спросила одна из них, рыжеволосая и веснушчатая, с нескрываемым любопытством глядя на меня.
Я обернулась, медленно расстегивая завязки на рукавах своей блузы.
— Настолько же, насколько твои веснушки, — ровно ответила я.
Она смутилась и покраснела.
— Я просто… никогда такого не видела. Это очень… смело.
— Это просто цвет, — сказала я, открывая свой сундук. — Химическая реакция. Ничего смелого в этом нет.
Я не хотела быть грубой. Я просто констатировала факт. Но они, кажется, восприняли это как холодность. Разговор умолк. Меня это устраивало.
Я начала раскладывать вещи. Этот процесс всегда меня успокаивал. Это было наведение порядка не только в пространстве, но и в мыслях. Сначала одежда — блузы, юбки, корсеты, — все аккуратно развешено и разложено. Затем — туалетные принадлежности. И, наконец, самое главное. Книги.
Я доставала их одну за другой, как сокровища. Толстый том «Критики чистого разума» Канта. Сборник стихов Бодлера в потертом кожаном переплете. «Грозовой перевал» Эмили Бронте. Несколько трактатов по теории магии, которые я привезла из библиотеки отца. Каждая книга занимала свое место на прикроватной тумбочке и на полке у кровати, выстраиваясь в бастион, который отделял меня от внешнего мира.
Мои соседки по комнате наблюдали за мной молча, с какой-то смесью удивления и опаски. Для них, вероятно, я была странным, экзотическим существом. Девушка с вызывающими волосами, аристократическими манерами и стопкой маггловских книг. Белая ворона. Или, учитывая цвет моих волос, черно-белая.
Закончив с книгами, я достала шкатулку из черного дерева. Внутри, на бархатной подкладке, лежали ноты. Шопен, Лист, Дебюсси. Я провела пальцами по пожелтевшим страницам. В груди привычно защемило. Мне не хватало моего рояля. В «Цитадели» у меня был свой кабинет с великолепным «Стейнвеем», и я могла играть часами, выплескивая в музыку все то, что не могла или не хотела выражать словами. Здесь придется искать другой выход. Я слышала, в Хогвартсе есть музыкальный класс. Нужно будет его найти.
Переодевшись в длинную шелковую ночную рубашку, я забралась в кровать. Полог окутал меня, создавая ощущение уединения. Шум из гостиной и приглушенный шепот соседок доносились словно издалека.
Я взяла с тумбочки книгу, которую читала в поезде, — «Так говорил Заратустра». Открыла на заложенной странице.
*«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, — канат над пропастью».*
Я провела пальцами по строчкам. Ницше, как никто другой, понимал суть внутренней борьбы, вечного стремления преодолеть в себе «слишком человеческое». Его философия была резкой, бескомпромиссной, и в этом я находила утешение.
Свобода. Для большинства это слово означало отсутствие внешних ограничений. Свобода делать, что хочешь, идти, куда хочешь. Для меня свобода была состоянием ума. Свобода от предрассудков, от навязанных догм, от страха быть непонятым. Свобода видеть мир таким, какой он есть, — сложной, многоуровневой системой, а не черно-белой картинкой, где есть «добро» и «зло», «правильно» и «неправильно».
Этот замок, Хогвартс, был еще одной клеткой. Более просторной и интересной, чем «Серебряная Цитадель», но все же клеткой со своими правилами, иерархией и ожиданиями. Но я умела жить в клетках. Главное — помнить, что прутья существуют только снаружи. Внутри, в собственном разуме, ты можешь быть абсолютно свободен.
Я читала, пока буквы не начали расплываться перед глазами. Шепот в комнате давно стих. За окном на темной глади озера плясали отражения звезд. Я положила книгу на грудь, закрыла глаза, и реальность Хогвартса — с его движущимися лестницами, говорящими шляпами и назойливыми гриффиндорцами — окончательно растворилась, уступив место безграничному, тихому пространству моего внутреннего мира.
Я засыпала, и мне снились не замки и драконы, а клавиши рояля — черные и белые, как мои волосы, — складывающиеся в сложную, бесконечную мелодию. Мелодию свободы.