← Назад к обзору

Дракон в корсете

Гимн бродячих псов

***

Два дня. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Именно столько длилась моя персональная агония. Время, которое обычно летело в Хогвартсе с головокружительной скоростью, вдруг замедлилось, растянулось, как ириска в жаркий день, превратившись в вязкую, тягучую пытку. Каждый урок, каждый прием пищи, каждый поход по коридору был отмечен ее присутствием. Или, вернее, ее демонстративным отсутствием в моем мире.

Роксана Эстерхази вела себя так, будто нашего разговора во дворе никогда не было. Она не бросала на меня торжествующих взглядов, не ухмылялась за моей спиной. Ничего. Она просто существовала в своей собственной вселенной, с непроницаемым спокойствием айсберга. На уроках она отвечала с холодной точностью, на переменах читала свои странные книги, за обедом вела тихие беседы с Эларой. Ее ледяное безразличие бесило меня куда больше, чем открытая насмешка. Она поставила мне невыполнимую задачу, бросила перчатку и даже не потрудилась обернуться, чтобы посмотреть, подниму ли я ее. Она была уверена, что не подниму.

Я же, наоборот, был весь на иголках. Я превратился в охотника, выслеживающего одну-единственную, но невероятно хитрую дичь. Я ловил каждое ее движение, каждый взгляд, пытаясь разгадать, о чем она думает. Это стало наваждением. Джеймс постоянно толкал меня под ребра, когда я в очередной раз застывал посреди коридора, уставившись на удаляющуюся фигуру с черно-белыми волосами.

– Бродяга, ты похож на инфернала, который увидел живого человека, – проворчал он после того, как я едва не врезался в профессора Стебль. – Соберись! Ты Сириус Блэк, а не влюбленный пуффендуец!

– Я не влюблен, – огрызнулся я. – Я на войне.

И это была правда. Война, в которой я пока что проигрывал по всем фронтам. Все зависело от Лили Эванс. От девушки, которая презирала меня чуть меньше, чем Джеймса, и то только потому, что я реже пытался пригласить ее на свидание. Наша судьба, честь Гриффиндора и мое право на сливочное пиво с самой невыносимой девушкой в мире были в ее руках.

Развязка наступила на исходе второго дня, после ужина. Мы вчетвером сидели в гостиной, когда портрет Полной Дамы отъехал в сторону, и на пороге появилась Лили. Ее рыжие волосы горели в свете камина, а зеленые глаза метали молнии. Она целеустремленно направилась к нашему углу, игнорируя приветственные возгласы других гриффиндорцев.

Джеймс тут же вскочил, изображая радушного хозяина.

– Эванс! Какой приятный сюрприз! Зашла разделить с нами радость вечера?

– Сядь, Поттер, и не отсвечивай, – отрезала она, даже не взглянув на него. Ее взгляд был прикован ко мне. – Блэк. Это тебе.

Она протянула мне сложенный вчетверо кусок маггловской линованной бумаги. Я взял его с такой осторожностью, словно это был свиток с заклинанием Судьбы.

– Спасибо, Эванс, – сказал я искренне. – Я твой должник.

Она фыркнула.

– Еще бы. Моя сестра Петунья решила, что я окончательно сошла с ума, раз спрашиваю про «какой-то дурацкий советский мультик». Она считает волшебников ненормальными, но просьба прислать текст детской песенки совой, по ее мнению, побила все рекорды. Так что да, Блэк, ты мне должен. Ты должен устроить такое шоу, чтобы мой стыд перед сестрой был не напрасным. Я хочу видеть твое унижение в мельчайших деталях.

Джеймс открыл рот, чтобы возмутиться, но я остановил его жестом.

– Ты его увидишь, – пообещал я, глядя Лили прямо в глаза. – Это будет представление на века.

Она на мгновение задержала на мне взгляд, в ее глазах промелькнуло что-то похожее на любопытство. Затем она развернулась и, не сказав больше ни слова, направилась в спальню для девочек.

– Она тебя ненавидит, – констатировал Питер, с опаской глядя ей вслед.

– Зато она нам помогла, – сказал я, разворачивая драгоценный листок. – А теперь, джентльмены, прошу в наш штаб. Настало время ознакомиться с планом боевых действий.

Мы поднялись в свою спальню. Комната, обычно наполненная смехом, шумом и разбросанными вещами, на несколько минут превратилась в нечто среднее между военным советом и тайным обществом. Я задернул полог своей кровати, создавая импровизированный шатер. Римус зажег кончик палочки, и маленький огонек заплясал в полумраке, освещая наши напряженные лица и листок бумаги в моих руках.

– Ну, читай уже! – нетерпеливо поторопил Джеймс, усаживаясь на мою кровать. – Что там за гимн поющих ослов?

Я прокашлялся. В горле пересохло. Я чувствовал себя так, словно собирался зачитать вслух приговор. Я посмотрел на аккуратный, немного угловатый почерк сестры Лили.

– Итак, – начал я торжественно. – «Песня друзей».

Я сделал глубокий вдох и начал читать.

– «Ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету».

Я остановился. Мы переглянулись. Тишину нарушил Джеймс.

– Погодите-ка, – он наклонился ближе к огоньку, его глаза блестели. – Прочитай еще раз.

– «Ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету», – повторил я, и на этот раз слова прозвучали совсем иначе.

– Бродяга… – выдохнул Джеймс. – Это же… это же про нас!

– «Тем, кто дружен, не страшны тревоги», – продолжил я читать, и мой собственный голос начал набирать силу. – «Нам любые дороги дороги… Нам любые дороги дороги!»

– Дороги! – подхватил Джеймс, вскакивая на кровати так, что пружины протестующе заскрипели. – Тайные ходы! Карта! Запретный лес! Мерлинова борода, Бродяга, да эта песня – наш манифест!

– Тише ты! – шикнул на него Римус, но и на его лице играла удивленная улыбка. – Дай дочитать.

Я перевел дух, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это было нечто большее, чем просто детская песенка. Роксана, сама того не зная, дала мне в руки не оружие для моего унижения, а знамя. Наше знамя. Я продолжил, и мой голос звучал уже не как на суде, а как на трибуне.

– Второй куплет. «Мы своё призванье не забудем — смех и радость мы приносим людям».

– Вот! Вот! – Джеймс ткнул пальцем в воздух. – Смех и радость! Наши проделки! Мы не просто хулиганим, мы несем людям радость! Я всегда это говорил! Мы – санитары замка, избавляющие его от скуки и занудства Нюниуса!

– «Нам дворцов заманчивые своды не заменят никогда свободы…»

Когда я произнес эту строчку, мой голос дрогнул. На одно короткое, ослепительное мгновение я увидел перед собой не спальню Гриффиндора, а мрачный, пыльный холл дома на площади Гриммо, 12. Я увидел холодные, презрительные лица моих родителей, гобелен с выжженным пятном напротив моего имени, почувствовал удушающую атмосферу ненависти и предрассудков. Дворец. Золотая клетка. Та самая, из которой я сбежал, не оглядываясь.

Я замолчал, не в силах произнести следующее слово. Ребята заметили это. Джеймс, перестав дурачиться, сел рядом и положил руку мне на плечо.

– Бродяга? – тихо спросил он.

– «Не заменят никогда свободы», – повторил я почти шепотом, глядя не на листок, а куда-то в пустоту. Эти слова ударили меня под дых. Они были не просто строчкой из песни. Они были вытатуированы у меня на сердце. Это было кредо, ради которого я пожертвовал всем: семьей, статусом, наследством. Это было то, за что я боролся каждый день своей жизни.

Римус смотрел на меня своими умными, понимающими глазами.

– Она не могла знать, – мягко сказал он.

– Не могла, – согласился я, встряхиваясь. – Но она попала в самую точку.

Я снова посмотрел на текст, и теперь он казался мне священным писанием. В нем было все. Наша дружба, наши приключения, моя личная война. Роксана хотела высмеять меня, заставить спеть что-то чуждое и глупое. А вместо этого она подарила мне гимн. Мой гимн.

– Есть еще третий куплет, – сказал я, и мой голос снова стал твердым.

– Читай! – хором потребовали Джеймс и Питер.

– «Наш ковёр — цветочная поляна, наши стены — сосны-великаны».

– Запретный лес! – выдохнул Римус. – Поляна, где мы встречаемся…

– «Наша крыша — небо голубое…» – я поднял взгляд на друзей, и в свете палочки увидел их восторженные, горящие лица. – «Наше счастье — жить такой судьбою!»

Когда я закончил, в нашем шатре из полога повисла оглушительная тишина. Мы смотрели друг на друга, ошарашенные и потрясенные. Это было невероятно. Эта простая, незамысловатая песенка из маггловского мультфильма про говорящих животных оказалась идеальным, стопроцентным описанием нашей жизни. Жизни Мародеров.

– Невероятно, – первым нарушил молчание Римус. – Просто невероятно. Это квинтэссенция всего, что мы делаем.

– Это лучшая песня на свете! – заорал Джеймс, забыв про конспирацию. – Это наш гимн! Гимн Мародеров! Бродяга, ты должен это спеть! Ты должен спеть это так, чтобы стены замка задрожали!

– Я спою, – кивнул я. Чувство унижения, которое преследовало меня два дня, испарилось без следа. Его сменила пьянящая, яростная эйфория. Это больше не было ее заданием. Это было мое выступление. Моя декларация независимости. Мой триумф.

– Мы должны это отпраздновать! – заявил Джеймс. – Хвост, тащи шоколадных лягушек! Лунатик, Бродяга, это требует тоста сливочным пивом! Которое мы добудем на кухне!

– Стойте, – остановил всеобщее ликование Римус, наш вечный голос разума. Он снова стал серьезным. – Вы забыли об одной маленькой детали.

– Какой еще детали? – нахмурился Джеймс. – Текст у нас, Бродяга готов петь, зрители ждут. Чего еще надо?

– Мелодию, – просто сказал Римус.

Мы замерли.

– У нас есть только слова, – продолжал он. – Но это песня. А песню нужно петь под музыку. Роксана наверняка знает мелодию. Если Сириус просто продекламирует текст со стола, это будет не то. Она скажет, что он не выполнил условие. И будет права.

Джеймс сдулся, как проколотый воздушный шарик.

– Мерлин… Лунатик прав. Мы не подумали о музыке. Что делать? Попросить Эванс еще раз написать сестре и попросить прислать ноты? Это займет еще несколько дней.

– И не факт, что ее сестра знает нотную грамоту, – добавил я, чувствуя, как триумф сменяется тревогой. – И даже если знает, где мы возьмем… э-э-э… проигрыватель для этих нот?

Римус задумчиво потер подбородок.

– Я видел этот мультфильм. Очень давно. Я… кажется, я помню мелодию. Совсем смутно. Она очень простая, бравурная. Марш.

Он закрыл глаза, сосредоточившись.

– «Ни-че-го на све-те луч-ше не-ту…» – тихо, почти беззвучно напел он, отстукивая ритм пальцем по колену. – Что-то вроде этого… Та-ра-та-та-та-та-та-та…

Мы слушали, затаив дыхание. Это было похоже на попытку собрать разбитую вазу по памяти.

– Нужно репетировать, – сказал я решительно. – Лунатик, ты будешь нашим дирижером. Постарайся вспомнить как можно точнее. А я буду петь. Снова и снова, пока не получится идеально.

– Но где? – спросил Питер. – В гостиной нас услышат. В любом пустом классе нас может застукать Филч.

– Выручай-комната, – сказал я. Ответ пришел мгновенно. – На седьмом этаже. Комната, которая появляется, когда в ней очень нуждаешься. И предоставляет все, что нужно. Сейчас нам нужна репетиционная студия, которую никто не найдет. Уверен, она справится.

– Гениально! – восхитился Джеймс. – Завтра же после уроков начинаем операцию «Поющий Бродяга»! Лунатик, ты отвечаешь за музыку. Хвост, ты – на шухере. Я… я буду твоим продюсером и главным критиком! Буду следить, чтобы ты пел с должным артистизмом!

– Только не переусердствуй, – усмехнулся я.

Я снова посмотрел на листок в своих руках. На эти простые, но такие важные слова.

«Наше счастье — жить такой судьбою».

Я вдруг почувствовал укол странной, непрошеной благодарности к Роксане. Она, сама того не желая, заставила меня не просто принять вызов, а заглянуть вглубь себя. Она дала нам слова, которые мы всегда чувствовали, но не могли сформулировать. Она думала, что бросает меня в грязь, а на самом деле – вручила мне корону.

Я осторожно сложил листок и спрятал его во внутренний карман мантии, рядом с сердцем.

– Завтра, – сказал я, глядя на друзей. – Завтра мы начнем.

И когда я той ночью засыпал, в голове у меня звучала не тихая и печальная мелодия Шопена. В ней гремел веселый, бесшабашный марш. Марш бродяг, друзей, королей своей собственной, свободной жизни. И я знал, что когда я спою его, это будет не просто песня.

Это будет взрыв. И эпицентром этого взрыва стану я.

А Роксана Эстерхази, моя ледяная королева, будет сидеть в первом ряду. И ей придется аплодировать.