← Назад к обзору

Дракон в корсете

Гимн бродячих псов

***

Выручай-комната превзошла сама себя. Она не стала ни библиотекой, ни складом, ни дуэльным клубом. Она превратилась в нечто среднее между репетиционной базой маггловской рок-группы и пыльным чердаком старого театра. Вдоль стен громоздились стопки старых программ из «Волшебных водевилей», в углу дремала арфа под чехлом, а в центре, на потертом персидском ковре, стояли четыре разномастных кресла, явно позаимствованных из разных гостиных Хогвартса. Воздух пах пылью, старым деревом и нашим предвкушением.

– Итак, маэстро, ваша партитура! – Джеймс с театральным поклоном протянул мне тот самый драгоценный листок. Он уже полностью вошел в роль «продюсера», нацепив на нос очки без стекол, которые он когда-то трансфигурировал из проволоки.

– Лунатик, задавай темп! – скомандовал я, усаживаясь в самое большое, продавленное кресло. – Хвост, ты на страже. Если сюда сунется Филч или, не дай Мерлин, миссис Норрис, преврати ее в чайную ложку.

Питер нервно кивнул и приоткрыл дверь, высунув наружу свой нос-пуговку.

Римус сел напротив, его лицо было сосредоточенным, как перед сложным экзаменом по рунам. Он закрыл глаза.

– Я плохо помню… – начал он неуверенно. – Это было так давно. Но мелодия… она простая. Походная. Как марш. Раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре…

Он начал отбивать ритм ладонью по подлокотнику кресла. Тук-тук-тук-тук.

– Попробуй что-нибудь напеть, – попросил я.

Римус прокашлялся и тихо, почти стесняясь, затянул:

– Та-ра-ра-рам, та-ра-ра-рам, та-ра-ра-ра…

Это было ужасно. Фальшиво, неуверенно и совершенно не похоже на бравурный гимн свободы. Джеймс скорчил такую гримасу, будто съел лимон.

– Лунатик, с таким вокалом тебе только мандрагор успокаивать, – безжалостно констатировал он. – Бродяга, давай ты. Просто читай текст в этом ритме. Может, само придет.

Я вздохнул. Взял листок. Ритм Римуса был монотонным и скучным, но это было все, что у нас было.

– Ни-че-го на све-те луч-ше не-ту, – начал я, стараясь попадать в его отстукивания, – чем бро-дить друзь-ям по бе-лу све-ту…

Звучало как заклинание для вызова икоты. Мой голос, привыкший к громким выкрикам и шуткам, звучал в этой мелодии плоско и глупо. Я чувствовал себя первокурсником, который пытается прочитать сложное заклинание по слогам и не понимает его сути.

– Больше экспрессии! – вскочил Джеймс, размахивая руками. – Бродяга, ты поешь о свободе, о дружбе! А у тебя получается инструкция по заготовке сушеных кореньев! Представь, что ты на сцене! Огни! Толпа! Девушки бросают в тебя чепчики!

– Какие еще чепчики? На дворе двадцатый век, Сохатый, – проворчал я, но попробовал снова.

– Тем, кто дружен, не страшны тревоги! – проревел я, вкладывая в голос всю мощь своих легких. – Нам любые дороги дороги!

– Слишком громко! – поморщился Римус, открывая глаза. – Это не боевой клич. Это… веселая уверенность. Как будто ты идешь по дороге, светит солнце, и ты знаешь, что все будет хорошо.

– Веселая уверенность, – пробормотал я. – Легко сказать.

Мы бились над этим час. Целый час я пытался найти нужную интонацию, нужный ритм, нужную эмоцию. Но песня не поддавалась. Слова, которые еще вчера казались мне откровением, сегодня превратились в набор бессмысленных звуков. Я пел о свободе, но чувствовал себя запертым в клетке собственного неумения. Я пел о дружбе, но видел перед собой только разочарованные лица друзей.

– Может, попробуем второй куплет? – предложил Питер, заглядывая в комнату. – Там про смех и радость. Это у тебя хорошо получается.

Я попробовал.

– Мы своё призванье не забудем — смех и радость мы приносим людям!

Получилось еще хуже. Это звучало как хвастовство. Как самодовольное заявление, лишенное той легкости и искренности, которая, я был уверен, должна была быть в этой песне.

– Нет, все не то, – я в сердцах скомкал воображаемый листок в руке. – Это провал. Я похож на павлина, который пытается петь соловьем. Это просто… шум.

– Ты слишком стараешься, Бродяга, – вздохнул Римус. – Ты пытаешься *сыграть* эмоцию, а не *прожить* ее. Ты думаешь о том, как это будет выглядеть со стороны, как отреагирует Роксана, как будет смеяться Слизерин… А нужно просто петь.

– Да как я могу просто петь, если я не знаю, *как*?! – взорвался я. – Я не знаю мелодии! Я не знаю настроения! Я тычусь в темноте, как слепой котенок! Я не понимаю эту песню!

Я вскочил и заходил по комнате, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость.

– Мне нужно проветриться. Я так больше не могу.

Не дожидаясь ответа, я выскочил из Выручай-комнаты и быстрым шагом пошел по коридору, не разбирая дороги. Мне нужно было уйти. От друзей, от их сочувствующих взглядов, от этой дурацкой песни, от самого себя.

Мои ноги сами несли меня по пустым вечерним коридорам. Мимо спящих портретов, мимо скрипящих доспехов. Я не думал, куда иду. Просто шел, пока гул в голове не начал стихать, уступая место звенящей пустоте. И эта пустота привела меня на седьмой этаж. К той самой неприметной двери, за которой, как я теперь знал, пряталось мое единственное настоящее убежище в этом замке.

Музыкальный класс.

Я не собирался играть. Я просто хотел посидеть в тишине. В той комнате, где я хоть на несколько минут смог почувствовать себя свободным.

Я подошел к двери и уже взялся за ручку, когда услышал звук. Тихий, переливчатый, совершенно не похожий на фортепиано. Это были струны. Кто-то играл на гитаре. Простые, чистые аккорды, складывающиеся в незнакомую, но красивую мелодию.

На мгновение я замер. Кто мог быть здесь в такое время? Я был уверен, что это место – мой секрет. Раздражение смешалось с любопытством. Я осторожно, стараясь не шуметь, приоткрыл дверь.

Комната была залита холодным лунным светом, проникавшим через огромное арочное окно. Пылинки танцевали в лунном луче, как крошечные звезды. Рояль стоял на своем месте, черный и молчаливый, как спящий зверь. А на широком подоконнике, спиной к двери, сидела она.

Роксана.

Ее силуэт четко вырисовывался на фоне ночного неба. Черно-белые волосы водопадом спадали на спину. В руках она держала старую, потертую гитару. Именно оттуда и лились звуки. Она не играла что-то конкретное, просто перебирала струны, и мелодия рождалась сама собой – задумчивая, немного грустная, как сама эта ночь.

Я должен был уйти. Тихо закрыть дверь и исчезнуть. Это был ее мир, ее уединение. Вторгаться сюда было неправильно. Но я не мог. Я стоял, затаив дыхание, и смотрел. Она была совсем другой. Не ледяной королевой, не язвительным философом. Она была похожа на одинокую путешественницу, присевшую отдохнуть у ночного костра. В ее позе не было ни капли аристократической надменности. Только спокойствие и какая-то глубокая, затаенная печаль.

Она перестала играть. Несколько секунд сидела неподвижно, глядя в окно на темные очертания Запретного леса. А потом тихо произнесла, не оборачиваясь:

– Если собираешься стоять в дверях, Блэк, то хотя бы закрой ее. Сквозит.

Я вздрогнул. Как она узнала? Я же не издал ни звука.

Чувствуя себя полным идиотом, я вошел в комнату и плотно прикрыл за собой дверь. Она все так же сидела спиной ко мне.

– Репетируешь партию для аккомпанемента моего триумфа? – съязвил я, пытаясь скрыть свою неловкость за привычной маской нахальства.

Она медленно повернула голову. Лунный свет упал на ее лицо, сделав кожу фарфоровой, а глаза – почти бесцветными. На ее губах не было и тени усмешки.

– Я думала, ты уже сдался, – ровным тоном ответила она.

И это стало последней каплей. Вся моя фрустрация, все мое бессилие, накопленное за последние дни, прорвалось наружу.

– Сдался? – я шагнул к ней. – Я не сдаюсь, Эстерхази! Но я, черт возьми, не понимаю, чего ты от меня хочешь! Что это за игра? Зачем эта дурацкая песня? Хочешь увидеть, как я опозорюсь перед всем замком? Хочешь посмеяться над тем, как чистокровный болван Блэк пытается спеть то, чего не понимает? Так вот, поздравляю, у тебя получилось! Я не понимаю! Я не знаю этой песни, я не чувствую ее! Для меня это просто набор слов!

Я остановился в паре шагов от нее, тяжело дыша. Она смотрела на меня. Спокойно, внимательно. Не перебивала. Когда я замолчал, она еще несколько мгновений изучала мое лицо, а потом тихо сказала:

– Ты идиот, Блэк.

Это было сказано без злости. Просто как констатация факта.

– Что? – опешил я.

– Я сказала, ты идиот, – повторила она. – Ты думаешь, мне интересно твое унижение? Думаешь, я получаю удовольствие от чужого позора? Это слишком примитивно. Даже для тебя.

Она отложила гитару и соскользнула с подоконника. Теперь она стояла прямо передо мной, и мне пришлось слегка поднять голову, чтобы смотреть ей в глаза.

– Я дала тебе не задание, Блэк. Я задала тебе вопрос. И эта песня – и есть вопрос.

– Какой еще вопрос? – прохрипел я, совершенно сбитый с толку.

– Вопрос о том, кто ты на самом деле, – она говорила тихо, но каждое ее слово впивалось в сознание, как игла. – В поезде ты вел себя как избалованный павлин. В карете – говорил о свободе так, будто понимаешь, что это такое. На Распределении ты смотрел на меня с азартом игрока, который нашел новую игрушку. Ты постоянно играешь какую-то роль. Шут, бунтарь, школьный король… Я просто хотела узнать: за всеми этими масками есть что-то настоящее? Или там пустота?

Я молчал, не находя слов. Она видела меня насквозь. Она разложила меня по полочкам так же методично, как разложила на атомы мой комплимент про рояль.

– Я выбрала эту песню не для того, чтобы тебя высмеять, – продолжала она, и в ее голосе появились новые, теплые нотки. – Я выбрала ее, потому что это песня о свободе. О настоящей свободе. Не о бунте ради бунта, не о нарушении правил ради веселья. А о свободе быть собой, быть со своими друзьями, идти своей дорогой, даже если весь мир считает ее неправильной. О свободе, за которую не жалко отдать «дворцов заманчивые своды». Я подумала… я понадеялась, что ты это почувствуешь. Что тот парень из кареты – настоящий.

Она замолчала, и в наступившей тишине я услышал, как гулко бьется мое собственное сердце. Она не издевалась. Она… проверяла меня. Она увидела во мне что-то, чего не видели другие, и устроила этот безумный тест, чтобы убедиться, что не ошиблась.

– Я… – начал я, но голос меня подвел.

Она снова взяла в руки гитару.

– Это песня о свободе, думаю, это понятно, – сказала она, перебирая струны. Ее пальцы легко находили нужные аккорды. – Мелодия должна быть вдохновляющей, легкой. Как шаг путника, который не знает, что ждет его за поворотом, но ему и не нужно знать. Главное – эмоции. Как будто ты сам сейчас находишься в пути с друзьями.

И она заиграла.

Это была та самая мелодия. Простая, маршевая, но в ее исполнении она звучала совсем иначе, чем в неуверенном напеве Римуса. Она была наполнена светом, воздухом, ветром странствий. Это была мелодия дороги, уходящей за горизонт.

Она не смотрела на меня. Она смотрела куда-то сквозь стену, и я вдруг понял, что она играет не для меня. Она играет для себя. Она тоже была в пути. Запертая в своей золотой клетке аристократического воспитания, она мечтала об этой дороге так же сильно, как и я.

Она доиграла до последнего куплета. И запела.

Ее голос был не сильным, но удивительно чистым и звонким. Он летел по комнате, наполняя ее светом и тоской по несбыточному.

– Наш ковёр — цветочная поляна, Наши стены — сосны-великаны. Наша крыша — небо голубое, Наше счастье — жить такой судьбою, Наше счастье — жить такой судьбою.

Когда последний аккорд растаял в тишине, я все еще стоял неподвижно, оглушенный. Я услышал. Я наконец-то услышал эту песню. Я увидел ее. Цветочную поляну, сосны-великаны, голубое небо. Я увидел ее глазами. И своими. И глазами Джеймса, Римуса, Питера. Это была наша песня. И ее песня. Гимн всех бродячих псов этого мира, которые выбрали свободу вместо позолоченного ошейника.

Она опустила гитару.

– Теперь ты понял, Блэк?

Я не мог говорить. Я просто кивнул.

– Хорошо, – она слабо улыбнулась. Это была первая искренняя, не ироничная улыбка, которую я видел на ее лице. – Тогда иди и спой. Не для меня. Не для пари. Спой для себя. И для своих друзей.

Она обошла меня и направилась к двери.

– Эстерхази, – окликнул я ее.

Она остановилась, взявшись за ручку.

– Спасибо.

Она на мгновение замерла. Затем, не оборачиваясь, ответила:

– Не за что, Блэк. Просто… не разочаруй меня.

И она ушла, оставив меня одного в залитой лунным светом комнате, с эхом ее голоса и новой, звенящей мелодией в сердце.

Я не помню, как вернулся в Выручай-комнату. Я летел по коридорам, не касаясь пола. Когда я ворвался внутрь, друзья вскочили.

– Бродяга! Ты где был? Мы уже думали, Филч тебя поймал! – начал Джеймс, но осекся, увидев мое лицо.

– Я знаю, как надо, – выдохнул я.

Я подошел к центру комнаты. Мне больше не нужен был листок с текстом. Слова были выжжены у меня в памяти.

– Лунатик, – я посмотрел на Римуса. – Ритм. Простой, как шаг. Раз-два-три-четыре.

Римус, удивленный моим преображением, неуверенно начал отбивать ритм. Джеймс и Питер смотрели на меня во все глаза.

Я закрыл глаза. Я снова увидел ее силуэт в окне, услышал ее голос, почувствовал ее тоску. И к ее тоске я добавил свою. Свою ярость, свою любовь к этим троим идиотам, свою ненависть к дому, который я покинул. Всю свою жизнь.

И я запел.

– Ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету…

Мой голос звучал иначе. Он не был громким. Он был наполнен той самой «веселой уверенностью», о которой говорил Римус. Я не играл. Я жил.

Когда я дошел до припева, произошло чудо.

– Нам любые дороги дороги! – пропел я, и вдруг услышал второй голос. Джеймс. Он подхватил мелодию, его лицо сияло от восторга.

– Нам любые дороги дороги! – гаркнули мы уже вдвоем, и Питер, не попадая в ноты, но с огромным энтузиазмом, присоединился к нам.

Римус перестал отбивать ритм и просто смотрел на нас с улыбкой.

Мы пели второй куплет уже все вместе. Я – солист, они – мой верный, немного разношерстный хор. «Смех и радость мы приносим людям» – это было про нас. «Нам дворцов заманчивые своды не заменят никогда свободы» – это было про меня. Но когда мы пели это вместе, это становилось про всех нас.

А потом был третий куплет. Мой сольный. Я вложил в него все, что услышал от нее, и все, что чувствовал сам.

– Наш ковёр — цветочная поляна, наши стены — сосны-великаны…

Я пел, и комната вокруг нас исчезала. Я видел поляну в Запретном лесу, где оборотень находил покой рядом с оленем, собакой и крысой. Я видел звездное небо над Астрономической башней. Я видел наше счастье – быть вместе, быть другими, быть свободными.

– Наше счастье — жить такой судьбою!

Когда я закончил, мы еще долго стояли в тишине, тяжело дыша и улыбаясь друг другу как сумасшедшие.

– Бродяга… – выдохнул Джеймс, хлопая меня по плечу. – Это… это было великолепно!

– Это было правильно, – сказал я.

Пари, Хогсмид, сливочное пиво – все это отошло на второй план. Это было уже неважно. Важным было то, что произошло в этой комнате. Мы нашли свой гимн.

И я знал, что завтра, когда я встану на стол в Большом зале, я буду петь не для того, чтобы выиграть спор.

Я буду петь для нее. Чтобы она знала, что я понял ее вопрос.

И что мой ответ – да.