← Назад к обзору

Дух волчицы

Там, где искры встречают север

Традиционная изакая в тихом переулке Сибуи была полностью закрыта на спецобслуживание. На плотных бамбуковых шторах плясали тени от бумажных фонариков, а за массивной дверью из темного кедра стоял гул, который невозможно было спутать ни с чем: так шумели люди, выросшие плечом к плечу в окопах катастрофы и оставшиеся семьей даже спустя годы взрослой профессиональной жизни.

Легендарный класс 1-А собирался полным составом от силы пару раз в год. Когда тебе двадцать четыре, твои лица не сходят с билбордов, а рейтинги Биржи Героев обновляются каждую неделю, выкроить общий вечер казалось задачей более сложной, чем подавить восстание в префектуре.

И всё же они были здесь.

– Мясо! Передайте говядину, пока Эйджиро не сожрал решетку вместе с углями! – голосил Денки Каминари, размахивая деревянными щипцами над пылающим жаром грилем. В своем стильном темно-сером блейзере и с аккуратно уложенными волосами «Герой-Молния: Чарджболт» выглядел как модель с обложки, но стоило ему открыть рот — и перед всеми снова оказывался тот самый балбес с задней парты.

– Я ем только протеин для укрепления связок, это мужественно! – добродушно парировал Киришима, сверкая белозубой акульей улыбкой. На его виске темнел длинный боевой шрам, но взгляд красных глаз оставался таким же открытым и теплым, как в шестнадцать лет.

– Вы оба ведете себя неподобающе в общественном заведении! – тут же включился Тенья Иида. Очки строгой оправы блеснули в свете ламп, а правая рука сама собой совершила серию безупречных рубящих движений под прямым углом. – Хотя Момо-сан любезно арендовала весь ресторан, мы остаемся лицом геройского сообщества Японии! Сдержанность и достоинство!

– Брось, староста, расслабься хоть на вечер, – рассмеялась Мина Ашидо, легко закинув ноги на соседнюю подушку-дзабутон. Ее розовые рожки задорно блестели, а в руках крутился бокал с безалкогольным яблочным сидром. – Мы не виделись три месяца! Между прочим, сегодня есть повод посерьезнее, чем диета Эйджиро. Вы вообще новости за последний час открывали?

Она щелкнула пультом, оживляя висевший в углу плоский экран.

Разговоры за низким длинным столом мгновенно стихли. Даже Очако Урарака и Тсую Асуи, увлеченно обсуждавшие новый спасательный протокол береговой охраны, повернули головы к телевизору.

На экране крутилась оперативная съемка с полицейских вертолетов над станцией Синагава.

Картина поражала воображение: гигантский бронированный локомотив с развороченным, спрессованным в гармошку носом замер буквально в шаге от пассажирского перрона. Железнодорожные пути на сотни метров назад были выворочены, превращены в дымящуюся кашу из щебня и расплавленной стали — фирменный, ни с чем не сравнимый почерк чудовищной кинетической мощи Бакуго Кацуки.

Но куда сильнее потрясало другое.

Сам состав. Пять циклопических платформ с цистернами химикатов были не просто покрыты инеем — они казались высеченными из цельного, непроницаемого молочно-белого минерала. Ни единого всполоха пара. Никакой ледяной крошки или сталактитов, которые обычно оставлял после себя Тодороки. Это был мертвый, монолитный, абсолютный холод, словно отрезок полярной ночи материализовался прямо в душном сердце мегаполиса.

Бегущая строка новостей гласила: *«Предотвращен крупнейший теракт в истории Синагавы. Герой Номер Четыре и Снежная буря из агентства „Кицунэ“ нейтрализовали груз „Энтропии-9“ без единой жертвы среди гражданских»*.

– Святое дерьмо... – протянул Ханто Серо, нервно присвистнув. – Бакуго остановил стотонный состав в лоб? Это безумие даже для него.

– Нет, посмотрите на цистерны, – негромко произнес Шото Тодороки.

Он сидел у самого края стола, элегантный, спокойный, с распущенными двухцветными волосами, держа в руках чашку с горячим ходзитя. Его гетерохромные глаза внимательно изучали текстуру металла на экране.

– Это не создание льда, – продолжил Шото, и в его голосе прозвучал неподдельный профессиональный интерес. – Если бы кто-то залил состав водой и заморозил его, расширение льда разорвало бы оболочку цистерн изнутри, спровоцировав утечку реагента. Здесь произошло нечто иное. Тепловая энергия была изъята из самого вещества. Металл сжался равномерно. Это тончайшая термодинамическая работа. На таком масштабе... это феноменально.

– Снежная буря... – задумчиво протянула Кьёка Джиро, покручивая провод-штекер на пальце. – Я слышала о ней. Она работает в клане Моримото. Агентство «Кицунэ» обычно держится особняком в западном округе, они редко берут совместные рейды с Комиссией. Но говорят, эта девушка — настоящий призрак. В боевых сводках пишут, что она может превращаться в огромного белого волка и ронять температуру до точки, где замерзают даже молекулярные причуды.

– Но подождите! – Мина подалась вперед, ее золотистые белки глаз возбужденно округлились. – Главная сенсация не в этом! Главная сенсация — Бакуго! Вы понимаете? Бакуго Кацуки! Человек, который на совместных операциях обычно орет на союзников: «Свалите с дороги, статисты, иначе я вас спалю!». А тут репортеры с вертолета засняли, как он вытаскивает ее из-под платформы и держит на руках, пока не прилетели медики!

– Да ладно?! – Каминари чуть не выронил щипцы прямо на раскаленные угли. – Бакуго? Держал кого-то на руках?! Не за шкирку, как нашкодившего кота, а нормально?!

– Я видела кадры в соцсетях до того, как их потерла цензура Комиссии, – подтвердила Тсую, прижав палец к подбородку. – Ква. Она была без сознания от переохлаждения, а он закрывал ее от дождя своей спиной. Это было очень... необычно для Бакуго-чана.

Пока за столом нарастала волна возбужденных смешков и предположений, один человек оставался абсолютно неподвижен.

Изуку Мидория сидел, ссутулившись над раскрытым зеленым блокнотом с потертыми уголками — привычка, от которой Герой Номер Один так и не смог избавиться за все эти годы. Его изумрудные глаза были широко распахнуты, пальцы с побелевшими костяшками сжимали механический карандаш.

– Изуку? – мягко позвала Урарака, тронув его за рукав темно-зеленого свитера. – Ты в порядке? Ты так побледнел...

– Моримото... Хитоми... – пробормотал Мидория, не слыша ее.

В его голове с невероятной скоростью вращались шестеренки памяти, поднимая пласты времени, казалось бы, похороненные под пеплом войны, экзаменов и бесконечных сражений.

– Мидория, ты знаешь ее? – нахмурился Иида, поправляя очки.

– Я... я не был уверен, пока не услышал официальное имя в сводке, – Изуку поднял на друзей взгляд, полный странной, щемящей боли и затаенного благоговения. – Хитоми Моримото. Четырнадцать лет назад ее звали просто Хитоми. У нее не было фамилии Моримото... она жила с родителями на окраине нашего района в Мусутафу.

В комнате повисла тишина. Даже шипение мяса на решетке на секунду показалось оглушительным.

– Подожди, – Киришима перестал жевать. – Нашего района? Ты имеешь в виду...

– Наш детский сад, – тихо подтвердил Изуку. Он закрыл блокнот, проведя ладонью по обложке. – Мы с Каччаном ходили в одну группу. И она была там. Маленькая, очень тихая девочка с темными волосами. Она почти никогда не разговаривала, вечно сидела в углу веранды или под деревянным грибком на площадке.

Мидория горько усмехнулся, глядя на экран, где крутили фотографию замерзшего эшелона:

– В том возрасте дети не умеют быть снисходительными. Каччан тогда только получил свои взрывы. Все вокруг восхищались им, заглядывали ему в рот, называли гением. А Хитоми... ей было четыре с половиной, а причуды не было. Ни когтей, ни шерсти, ни искры. Ничего. Каччан не выносил тех, кто казался ему слабым. Он считал, что люди без силы — это просто мусор, камни под ногами, которые не имеют права даже путаться на пути будущих героев.

– О боже... – Мина прижала ладони к щекам, ее веселое настроение испарилось без следа. – Кацуки задирал ее?

– Он не бил ее, нет, – покачал головой Изуку. – Каччан не марал руки о тех, кто не пытался дать сдачи. Но его слова... его презрение было хуже ударов. Он постоянно орал на нее, смеялся, если она спотыкалась, прогонял из песочницы. Называл «пустым местом». А она просто плакала. Забивалась в угол и закрывала уши ладонями. А потом...

Изуку запнулся, его голос дрогнул.

– Что случилось потом, Мидория-кун? – тихо спросила Очако.

– Ее родителей убили, – глухо ответил Изуку. – Прорыв злодеев в жилом секторе. Полиция тогда не успела. Маленькая Хитоми была дома, когда всё произошло. На следующее утро ее шкафчик в детском саду оказался пустым. Воспитатели сказали, что ее забрали родственники в другую префектуру. Больше мы о ней ничего не слышали. Каччан... Каччан тогда даже бровью не повел. Просто фыркнул, что одним слабым местом стало меньше.

– Какой кошмар, – выдохнула Яойорозу, прикрыв глаза. – Потерять семью в таком возрасте... и жить с ярлыком беспричудной.

– Но как она получила такую силу? – спросил Серо. – Мутационные черты, контроль энтропии... Такое не появляется из воздуха.

– Причуда запоздалого типа, вызванная запредельной психологической травмой, – внезапно раздался голос Шото. Он смотрел в свою чашку, и его взгляд был мрачен: кому, как не Тодороки, было знать о связи детской боли и пробуждения физических сил. – Мозг не выдержал шока от гибели родителей и сломал генетический блок. Такое случается крайне редко, в одном случае на миллион. Стресс пробудил дремлющие гены, но перестроил их под форму абсолютной защиты. Волк, не чувствующий холода. Зверь, способный заморозить саму причину боли.

– И ее забрал клан Моримото, – закончил мысль Изуку. – Лисы приняли снежного волка. Они спрятали ее, дали ей новую семью, вырастили... И теперь она вернулась. Как герой высшего класса.

– И встретилась с Бакуго, – медленно произнес Киришима, его кулаки сжались на коленях. – Черт возьми... Представляю, что творилось у них обоих в головах во время этого рейда. Бакуго ведь... он никогда не забывает тех, кого считал слабыми. Война изменила его, он вырос, научился уважать людей, но эта рана... это же прямо из его детства.

– Ничего у него в башке не творилось, кроме опилок и пороха! – раздался от дверей громовой, яростный рык.

Бамбуковая перегородка с оглушительным треском отъехала в сторону.

На пороге стоял Кацуки Бакуго.

В комнату вместе с ним ворвался запах жженой серы, крепкого антисептика и ночной прохлады. На нем были простые черные армейские карго и плотная темно-серая водолазка, ворот которой был натянут до самого подбородка, скрывая свежие ожоги на шее. Обе его кисти и предплечья до локтей были туго забинтованы эластичными компрессионными лентами, пропитанными заживляющей мазью.

Он выглядел так, словно только что сбежал из реанимации, перебил охрану больницы и пешком дошел до Сибуи назло всему миру.

– Каччан! – дернулся было Изуку, привставая с дзабутона.

– Сядь на задницу, Деку, пока я тебе колени не вывернул! – рявкнул Бакуго, с силой скидывая тяжелые ботинки у входа и тяжело ступая по татами босыми ногами. – Развели тут бабий базар! Я с улицы слышу ваши сопливые теории!

Он рухнул на свободное место между Киришимой и Тодороки с такой силой, что деревянный пол жалобно скрипнул. Откинувшись спиной на стену, Кацуки шумно выдохнул сквозь зубы, поморщившись от боли в ребрах, и не глядя сгреб со стола бутылку ледяной минералки, свернув крышку одним яростным движением забинтованных пальцев.

– Бакуго, ты с ума сошел? – нахмурился Иида, привставая. – Комиссар сообщил, что у тебя перегрузка мышечных фасций и микроразрывы связок на обеих руках! Ты должен лежать под капельницей в центральном госпитале!

– Заткнись, четыреглазый! – огрызнулся блондин, жадно осушив половину бутылки. – Если я останусь в той палате еще на десять минут, я взорву главного врача к чертовой матери. От них воняет спиртом и жалостью.

– Зато от тебя воняет так, будто ты ночевал внутри артиллерийского орудия, – хохотнул Каминари, но тут же благоразумно отодвинулся подальше от вытянутой ноги Бакуго.

Мина, не удержавшись, подалась вперед, оперевшись локтями о стол:

– Бакуго-о-о... А правда то, что Деку рассказал? Та девушка-волчица со станции... Снежная буря... Это правда Хитоми? Та самая, из твоего детства?

Рука Кацуки с бутылкой замерла на полпути к столу.

В комнате снова стало тихо. Все взгляды — сочувствующие, любопытные, напряженные — скрестились на взъерошенном пепельноволосом парне.

Его алые глаза сузились. На скулах заходили желваки, а кончики ушей едва заметно порозовели — не от смущения, а от той особой, глухой злости, которая накрывала его каждый раз, когда приходилось копаться в собственных ошибках.

– Ну и что с того? – процедил он низким, хриплым басом. – Да. Это она.

– Ты... ты узнал ее сразу? – тихо спросил Киришима.

– Ни хрена я не узнал! – Бакуго со стуком опустил бутылку на стол. – Какого черта я должен помнить каждую сопливую морду из детсада?! Я увидел перед собой белую шавку с ушами, которая начала строить из себя неприступную скалу и командовать моим сектором атаки!

– Но потом ты понял, кто она, – не отступал Изуку. Его зеленые глаза смотрели прямо в лицо друга детства, мягко, но неотрывно. – Ты вспомнил, Каччан. Что она тебе сказала?

Кацуки скривился, словно от зубной боли. Его взгляд невольно метнулся к забинтованным ладоням. Он помнил это ощущение так четко, будто это произошло пять минут назад: адский, нечеловеческий холод ее тела, звенящий лед на ее ресницах и пальцы, которые таяли в его ладонях, когда он вливал в нее собственное тепло, умоляя сделать вдох.

– Она сказала, что больше не прячется по углам, – глухо выговорил Бакуго. В его голосе не было привычного крика — лишь тяжелая, свинцовая усталость бойца. – Сказала, что даже Герой Номер Четыре не имеет права смотреть на нее как на мусор.

Он поднял глаза, и в их глубине блеснула яростная, гордая искра:

– И она была права, черт ее дери.

Челюсти у половины присутствующих синхронно поползли вниз.

Серо подавился жареным перцем. Каминари онемел с открытым ртом. Даже Тодороки удивленно моргнул, приподняв светлую бровь. Чтобы Бакуго Кацуки вслух, перед всем классом, признал чью-то правоту в споре с самим собой — такое случалось реже, чем падение метеорита в чашку чая.

– Она изменилась? – осторожно спросила Урарака.

– Она стала монстром, – хмыкнул Бакуго, и в этой реплике внезапно прозвучало самое высшее одобрение, на которое он только был способен. – В детстве она была пустотелой куклой. Тронешь пальцем — рассыплется в слезы. А вчера... этот ублюдок Редзеон возвел титановый барьер, а она просто подошла и высосала из него всё тепло до последнего джоуля. Металл рассыпался, как песочное печенье. А на поезде...

Кацуки сжал забинтованный кулак так, что повязка натянулась.

– На третьей цистерне стоял магниевый нагреватель. Если бы я ударил взрывом — район взлетел бы на воздух вместе со мной. Я орал на нее, требовал отойти, а эта полярная идиотка спрыгнула под колеса мчащегося состава. Голыми руками схватилась за раскаленный сердечник при семистах градусах и заморозила его в абсолютный ноль. Сама чуть не остекленела к чертовой матери. Сердце встало. Я вытаскивал ее из-под тележки за шкирку, когда ее кровь уже превращалась в гребаный снег.

– Боже мой... – прошептала Яойорозу, прижав ладонь к груди. – Какое невероятное самопожертвование.

– Это не самопожертвование, тупая Поняга! – рявкнул Бакуго, мгновенно вспыхивая обратно до привычной температуры. – Это стальной стержень! Ей плевать было на свои ожоги, плевать на откат причуды! Она держала температуру цистерн, пока я тормозил локомотив! Без нее Синагава сейчас была бы братской могилой на сорок тысяч трупов!

– Значит, вы сработали как настоящая команда, – мягко улыбнулся Изуку. – Огонь и лед. Ты прикрыл ее, она дала тебе возможность ударить на полную мощь.

– Мы не команда! – окрысился Кацуки, метнув в Мидорию испепеляющий взгляд. – Она из агентства этих рыжих лис! Они там все чокнутые! Ее братец с красными волосами чуть не переломал мне ребра своими молниями, когда прилетел за ней на перрон! А ее папаша смотрел на меня так, будто я лично украл их фамильное серебро!

– Семья Моримото невероятно сплоченная, – кивнул Иида. – Я изучал их досье для отчета Комиссии. Они очень оберегают Хитоми. После гибели родных родителей она долго не шла на контакт, но они вырастили из нее выдающегося оперативника. Клан лис не прощает обид, нанесенных их волчице.

– Да мне плевать на их клан! – фыркнул Бакуго, отвернувшись и скрестив руки на груди. – Главное, что она выжила. Ее увезли в военный госпиталь под надзор их личного полевого врача. Сказали, через неделю будет на ногах. Ожоги на ладонях затянутся, клетки ядра восстановятся.

– И ты... переживал за нее? – лукаво прищурилась Мина, оперевшись подбородком на кулачки. – Ну признайся, Бакуго! Ты же сам помчался на тормозную площадку! Ты грел ее своими руками! Весь интернет гудит! Фанатки уже пишут фанфики про «Лед и Пламя»!

– ЧТО ТЫ СКАЗАЛА, РОЗОВАЯ ДРЯНЬ?! – взревел Бакуго, вскакивая на ноги. На его забинтованных ладонях, несмотря на компрессы и мазь, с сухим треском лопнули мелкие, злые оранжевые искры. – Я ТЕБЯ СЕЙЧАС ВМЕСТЕ С ЭТИМ ГРИЛЕМ В ОКНО ВЫКИНУ! Я ГРЕЛ ЕЕ, ПОТОМУ ЧТО ОНА БЫЛА ЕДИНСТВЕННЫМ ОФИЦИАЛЬНЫМ СВИДЕТЕЛЕМ ПО ДЕЛУ РЕДЗЕОНА! ЕСЛИ БЫ ОНА СДОХЛА, МНЕ ПРИШЛОСЬ БЫ ПИСАТЬ ОТЧЕТ В ОДИНОЧКУ! ТЫ ХОТЬ РАЗ ВИДЕЛА, СКОЛЬКО СТРАНИЦ В ОТЧЕТЕ ПО ХИМИЧЕСКОЙ КАТАСТРОФЕ, ТУПАЯ ТЫ КОРОВА?!

Вся комната взорвалась хохотом.

Смеялись все: Киришима хлопал себя по коленям, Каминари сполз под стол, держась за живот, даже Иида прятал улыбку за ладонью, делая вид, что кашляет. Этот привычный, яростный рев Бакуго словно снял невидимое напряжение последних тяжелых дней, вернув их всех назад, в теплое и безопасное русло их нерушимой дружбы.

– Ох, Каччан... ты совсем не меняешься, – тихо, с теплой нежностью произнес Изуку, глядя на бушующего блондина.

– Заткнись, Деку! – огрызнулся Бакуго, плюхаясь обратно на подушку и хватая палочками гигантский кусок прожаренной говядины прямо с решетки. – Передайте соус! И чтобы никто больше не смел открывать рот про этот гребаный поезд!

Разговор постепенно перетек в другое русло: вспоминали старые тренировочные лагеря, спорили о рейтингах популярности, делились забавными историями из патрулей. Вечер тек своим чередом — шумный, пьянящий, наполненный уютом старых связей.

Но ближе к полуночи, когда большая часть класса перебралась в караоке-зону в глубине зала, где Каминари и Серо самозабвенно фальшивили под старый рок-хит, у приоткрытого окна на веранду остались трое.

Мидория, Тодороки и Бакуго.

Ночной воздух Сибуи был свежим, пахнущим приближающейся осенью и мокрым асфальтом.

Шото медленно покручивал в пальцах керамическую чашку, глядя на темнеющее небо между неоновыми верхушками башен:

– Ее контроль холода превосходит мой, Бакуго.

Кацуки скосил на него тяжелый взгляд:

– Чего вякнул, половинчатый?

– Это правда, – невозмутимо продолжил Шото. – Мой лед — это физический объект. Я создаю кристаллы из влаги, управляя температурой собственного тела. Это мощно, но это материально. Она же... она управляет самим понятием движения частиц. Она способна погасить пламя не потому, что зальет его водой, а потому, что запретит молекулам двигаться. Против таких, как мы с тобой, ее причуда — идеальный нейтрализатор.

Бакуго помолчал, глядя на свои забинтованные руки, лежащие на деревянном подоконнике.

– Плевать на нейтрализацию, – глухо отозвался он. – Ее причуда опасна для нее самой. Каждый раз, когда она опускает термометр ниже сотни, ее собственное сердце превращается в стекляшку. Она не мутант в чистом виде. Ее тело не приспособлено к такому морозу бесконечно.

Изуку подошел ближе, встав рядом с ними плечом к плечу.

– Значит, ей нужен кто-то, кто сможет вернуть ей тепло, – негромко произнес он, глядя на огни ночного Токио. – Кто-то, чье пламя не погаснет даже в абсолютном нуле. Лисы Моримото дают ей это тепло дома. Но в бою... на передовой... ей нужен равный напарник.

Бакуго резко повернулся к нему, его челюсть напряглась, но в глазах не было злости. Лишь глубокая, непроницаемая тень раздумий.

– В детском саду, – медленно заговорил Кацуки, и его голос звучал так низко, что едва перекрывал далекий шум машин, – я стоял на вершине холмика на площадке и орал, что буду непобедимым. Я думал, что победа — это когда все вокруг боятся тебя и твоих взрывов. Когда она плакала в углу, я искренне презирал ее. Думал: «Зачем вообще жить, если ты не можешь драться?».

Он поднял взгляд к звездам, едва различимым сквозь городской смог.

– А вчера она стояла передо мной. Вся в крови, с обожженными руками, задыхаясь от собственного мороза. И в ее глазах не было ни капли страха. Ни перед поездом, ни перед смертью, ни передо мной. Она смотрела на меня как на равного. Как на того, кому можно доверить спину.

Кацуки опустил голову, и пряди пепельных волос упали ему на глаза:

– Я не извинился перед ней за детский сад. И не собираюсь. Прошлого не сотрешь никакими соплями. Но в следующий раз, когда эта полярная псина полезет в ад... я буду там первым. Чтобы растопить любой лед, который попытается ее сожрать.

Изуку мягко, понимающе улыбнулся. Он знал Бакуго всю жизнь. Знал каждую интонацию его голоса.

Это не было извинением в обычном человеческом понимании. Для Бакуго Кацуки это было чем-то неизмеримо большим.

Это была клятва защитника. Обещание воина, признавшего силу того, кого когда-то втоптал в пыль.

– Она знает, Каччан, – тихо сказал Мидория. – Поверь мне. Она всё поняла без слов.

Внезапно в кармане брюк Бакуго коротко завибрировал рабочий коммуникатор.

Кацуки недовольно цыкнул, достал плоский аппарат и разблокировал экран уцелевшим большим пальцем.

На дисплее высветилось входящее сообщение с закрытого правительственного канала связи агентства «Кицунэ». Номер был не служебным — личным.

Короткий текст из нескольких строк:

*«Датчики давления на третьей платформе показали идеальное гашение инерции. Твой взрывной таран был безграмотен с точки зрения геометрии удара, но поразительно эффективен. Госпиталь отпустил меня на домашний режим. Руки заживут через три дня. Спасибо за тепло, Бакуго-сан. Берегите связки. В следующий раз штурмовать бункеры наемников пойдем по моему плану.* *Снежная буря»*.

Внизу сообщения была прикреплена крошечная цифровая фотография: традиционная чашка горячего зеленого чая, стоящая на деревянной веранде особняка Моримото, и белый пушистый кончик хвоста с серебряными прядями, уютно обвивающий фарфоровое блюдце.

Бакуго смотрел на экран добрых полминуты.

Мышцы на его лице дрогнули. Он медленно набрал воздух в грудь, прикрыл глаза, а затем уголок его рта пополз вверх, расплываясь в той самой, фирменной, хищной и вызывающей усмешке Великого Бога Убийства Динамического Взрыва.

– Ах ты наглая... хвостатая... выскочка, – пробормотал он себе под нос, с силой нажимая на сенсорные клавиши забинтованным пальцем:

*«По твоему плану мы только замерзнем насмерть, волчица. В следующий раз я взорву входную дверь раньше, чем ты успеешь навострить свои дурацкие уши. Лечи лапы и не попадайся мне под руку на утренних тренировках. Я тебе этот чай лично на башку вылью»*.

Он нажал «Отправить», заблокировал телефон и с размаху сунул его обратно в карман.

– Эй, придурки! – рявкнул Кацуки обратно в зал, где музыка как раз стихла. – Кто там вякал, что я не умею петь?! Каминари, живо освободи микрофон, пока я не спалил твой синтезатор! Я покажу вам, как звучит настоящий металл!

– О-о-о! Каччан идет петь! – заголосил Киришима, вскакивая с дивана. – Всем занять укрытия!

Зал снова утонул в радостном, безумном шуме.

Изуку и Шото переглянулись, тихо рассмеявшись, и пошли следом за другом вглубь теплой, наполненной жизнью комнаты.

А за окном, над спящими крышами гигантского города, высоко в ночном небе кружили первые, едва заметные, невесомые снежинки ранней осени. Они опускались на раскаленный асфальт Сибуи, на металл вывесок и стекло небоскребов, мгновенно тая, но напоминая: зима обязательно придет.

И в этот раз город встретит ее не страхом и пеплом.

Город встретит ее плечом к плечу — там, где яростное пламя взрыва навсегда сплелось с непоколебимым спокойствием Снежной бури.