Дух волчицы
Следы на остывшем песке
Утренний туман над западными холмами Токио всегда имел привкус сосновой смолы и влажного мха. В особняке клана Моримото день начинался задолго до того, как первые лучи солнца касались позолоченных карнизов традиционной крыши.
Хитоми сидела на краю деревянной веранды, спустив босые ноги к гладким камням сада. На ее плечи было наброшено просторное домашнее кимоно темно-серого оттенка с серебряными узорами, напоминающими изморозь на ветвях. Обе кисти девушки были аккуратно забинтованы тонкими медицинскими повязками, пахнущими целебным травяным сбором и легким ментолом. Ожоги четвертой степени, полученные от контакта с магниевым нагревателем цистерны, затягивались с поразительной скоростью благодаря ее собственной мутационной регенерации и усилиям клановых лекарей, но кожа всё еще оставалась розовой и болезненно-чувствительной.
Ее белоснежные волчьи ушки на макушке слегка вздрогнули, уловив мягкий, почти невесомый шорох шагов по полированному настилу.
– Ты снова встала до рассвета, Хати, – раздался мягкий, глубокий голос.
Асахи подошел неслышно, держа в руках тяжелый керамический чайник и две широкие пиалы из темной глины. Глава семьи был одет в простой хлопковый халат, его огненно-рыжие волосы были свободно перехвачены на затылке кожаным шнурком. Он опустился на колени рядом с приемной дочерью, поставил чайник на деревянную подставку и плеснул в чашки густой, дымящийся настой из жареного ячменя и диких ягод.
Воздух вокруг Асахи всегда был наполнен глубоким, ровным теплом. От него не веяло жаром пожара — это было тепло очага, защищающее и согревающее всё живое в радиусе десятка метров.
– Мне снился снег, отец, – тихо отозвалась Хитоми, не поворачивая головы, но кончик ее пушистого белого хвоста с серебряными прядями приветливо скользнул по деревянным доскам, коснувшись подола халата мужчины. – Тот самый снег, который выпал в ночь, когда вы привезли меня сюда.
Асахи помолчал, аккуратно подавая ей чашку. Хитоми приняла ее обеими ладонями, бережно прижимая забинтованные пальцы к горячей шероховатой глине. Тепло приятно покалывало заживающие ткани, вытесняя застоявшийся в костях глубокий холод.
– Тебе было шесть лет, – негромко произнес Асахи, глядя на сад камней, где между мшистыми валунами струился белесый утренний пар. – Ты не плакала. Твои слезы замерзали прямо на щеках, превращаясь в крошечные ледяные бусины. Ты сжималась в комок, и всё, к чему ты прикасалась, покрывалось инеем. Йокико тогда целую неделю не отходила от твоей постели, поддерживая огонь в камине и согревая твои ладони своим пламенем. Мы боялись, что твое сердце просто разорвется от холода, который ты не умела выпускать наружу.
– Я помню тепло ее рук, – Хитоми сделала маленький глоток. Терпкий, сладковатый настой разлился по телу живительной волной. – И ваши глаза. Вы смотрели на меня не как на сломанную вещь. И не как на монстра.
– Потому что ты никогда им не была, – Асахи повернулся к ней, и в его янтарных лисьих глазах отразилась бесконечная отцовская нежность. – Ты была раненым щенком, потерявшим свою стаю. А закон клана Моримото прост: если в наш лес приходит тот, кому некуда идти, он становится нашей кровью. Ты стала нашей дочерью, Хитоми. И сегодня... ты свободна от долгов прошлого. Кумагаи Такаюки в заключении. Он ответит за свои преступления. Твои родители могут покоиться с миром.
Хитоми опустила взгляд в темную гладь чая.
– Я знаю, отец. Но внутри... остался один незакрытый узел.
– Мусутафу? – проницательно прищурился глава клана.
Она кивнула.
– Я не была там с тех пор, как вы забрали меня. Четырнадцать лет. Я хочу увидеть их могилы. И... посмотреть на то место, где началась моя жизнь. До того, как буря стерла всё.
– Поезжай, – просто сказал Асахи, положив широкую, пышущую жаром ладонь на ее белую макушку между настороженных ушей. – Возьми с собой Такехиро или Акихико. Они с радостью разнесут пару светофоров по дороге, лишь бы составить тебе компанию.
– Нет, – мягко улыбнулась Хитоми. – Я хочу поехать одна. На поезде. Как обычный человек.
– Тогда будь осторожна, волчица, – раздался сзади звонкий, насмешливый голос.
Из дверного проема показалась взлохмаченная голова Хошико. Младшая сестра зевала во весь рот, ее персиковые волосы торчали во все стороны, а пушистый оранжевый хвост вяло волочился по татами. Следом за ней показалась Йокико — элегантная, пахнущая дорогими духами и утренним кофе, уже одетая в безупречный шелковый костюм.
– Если в Мусутафу к тебе пристанет тот пепельноволосый мальчишка с гранатами вместо мозгов, – мурлыкнула приемная мать, лукаво сверкнув глазами, – заморозь ему шнурки на ботинках. Пусть расшибет себе нос. Говорят, это помогает при избытке тестостерона.
– Мама, – с укоризной, но беззлобно вздохнула Хитоми, поднимаясь на ноги. – Бакуго-сан сейчас занят отчетами в Комиссии. И вряд ли он горит желанием снова видеть «полярную псину».
– Ой ли? – хихикнула Хошико, плюхаясь на место сестры у чайника. – А кто вчера полночи пялился в телефон с таким видом, будто получил шифровку от самого Императора? Я видела, как твой хвост дергался, Хати! Ты не умеешь врать лисам!
Хитоми почувствовала, как к кончикам ее ушей прилил легкий предательский жар. Не удостоив сестру ответом, она лишь слегка повела плечом и грациозно скрылась в глубине дома, оставив за собой тонкий, едва уловимый шлейф аромата первого снега.
***
Поезд линии Токайдо плавно разрезал осенний пейзаж префектуры Канагава.
Хитоми сидела у окна вагона, одетая в длинное прямое пальто цвета темного графита и мягкий кремовый свитер с высоким воротом. Белые волчьи ушки были аккуратно спрятаны под объемной шерстяной береткой, а пушистый хвост с серебряными прядями прижат к телу под тканью пальто — в мирной жизни про-герои старались не привлекать к себе лишнего внимания в общественном транспорте, хотя две тонкие серебристые полосы под ее янтарными глазами всё равно заставляли случайных попутчиков украдкой бросать на нее заинтересованные взгляды.
За окном проносились аккуратные домики, рисовые чеки, сменяющиеся современными промышленными зонами, и далекие холмы, тронутые первой багряной сединой кленовых листьев.
Мусутафу встретил ее запахом моря, свежего асфальта и жареных каштанов.
Город, почти стертый с лица земли во время последней великой войны, возродился заново. На месте руин поднялись светлые жилые комплексы с солнечными панелями на крышах, улицы стали шире, а парки — просторнее. Но старый муниципальный некрополь на склоне горы остался прежним. Война пощадила этот уголок тишины.
Хитоми медленно шла по узким гравийным дорожкам между серыми каменными стелами. Вокруг стояла прозрачная, хрустальная осенняя тишина, нарушаемая лишь сухим шелестом падающих листьев гинкго да далеким карканьем воронов.
Она остановилась перед скромным семейным памятником из темного гранита. Имена отца и матери, высеченные на камне, заросли тонким зеленым мхом.
Хитоми опустилась на колени прямо на холодный гравий, не заботясь о чистоте пальто. Ее забинтованные пальцы бережно коснулись холодной каменной плиты.
– Здравствуй, мама. Здравствуй, папа.
Она закрыла глаза. Память шестилетнего ребенка была обрывочной, размытой, словно старая кинопленка, попавшая под дождь. Она не помнила тембра голоса отца — лишь ощущение его шершавой, большой ладони, сжимающей ее маленькую ручку. Она смутно помнила лицо матери — лишь запах лавандового мыла и тихое пение перед сном.
А потом всё утонуло в запахе сырой земли, вспышках чужих причуд, криках и бесконечном, леденящем ужасе той дождливой ночи.
– Человек, который сломал нашу семью, больше никому не причинит зла, – тихо произнесла Хитоми, положив к подножию памятника букет белых хризантем. – И его сын тоже. Правосудие свершилось. По закону, а не по закону мести. Отец Асахи научил меня этому.
Она выдохнула. Тонкая струйка пара вырвалась из ее губ, но на этот раз воздух вокруг не остекленел. Холод оставался внутри, спокойный, дремлющий, словно сытый зверь в берлоге.
– У меня есть семья. Они шумные, они лисы, они вечно спорят и сжигают сковородки на кухне, – на ее губах появилась едва заметная, светлая улыбка. – Но они любят меня. Вы можете больше не беспокоиться обо мне. Я научилась защищать себя. И защищать других.
Она провела ладонью по камню, счищая налипшую листву, поднялась на ноги и отвесила глубокий, уважительный поклон.
Сердце, годами сжатое невидимым ледяным панцирем вины за собственную слабость, внезапно отпустило. Дышать стало удивительно легко.
Спустившись с холма, Хитоми не пошла сразу к железнодорожной станции. Какая-то неведомая сила, скрытая в глубине мышечной памяти, вела ее по узким улочкам старого жилого квартала.
Она безошибочно повернула за угол, прошла мимо старой круглосуточной прачечной, где всё так же монотонно гудели центрифуги, и замерла перед невысоким сетчатым забором.
Детский сад «Солнечный луч».
Само деревянное здание яслей давно снесли — теперь на его месте стоял современный двухэтажный корпус с яркими пластиковыми горками и безопасным прорезиненным покрытием. Но прилегающий к нему сквер остался почти нетронутым. Старые раскидистые сакуры с почерневшими от времени стволами, пара деревянных скамеек и... она.
Песочница.
Квадратная, сколоченная из толстых сосновых брусьев, с навесом в виде деревянного мухомора, покрашенного когда-то в красный цвет с белыми пятнами. Краска на грибке давно облупилась, дерево потемнело от дождей, а песок внутри казался серым, влажным и тяжелым от осенней сырости.
Хитоми медленно подошла к ограде, толкнула незапертую калитку и вошла в сквер.
Время словно качнулось вспять.
Ей снова было четыре года. Она снова сидела прямо здесь, в самом сыром углу песочницы, забившись под этот дурацкий грибок. Ее коленки были сбиты, синее платьице испачкано глиной, а пальцы судорожно сжимали сломанную пластиковую лопатку. Вокруг бегали дети — кто-то выдыхал крошечные мыльные пузыри, у кого-то светились пальцы, кто-то отращивал забавные кроличьи уши. У всех было будущее. У всех была сила.
А над ней нависал он.
Взъерошенный пепельноволосый мальчишка с вечно задранным носом и свирепым взглядом рубиновых глаз.
– Эй, пустое место! Ты чего тут расселась? Думаешь, раз спряталась, я тебя не вижу? – звенел его звонкий, злой голосишко. – У тебя даже причуды нет! Ты просто булыжник под ногами! Бесполезная! Такие, как ты, не должны мешаться у меня на пути! Я стану героем номер один, а ты так и будешь жрать грязь в углу!
Тогда этот крик казался ей громом небесным. Она искренне верила, что виновата в своем существовании. Верила, что если у нее нет причуды, то она действительно просто мусор, недостойный воздуха, которым дышат сильные.
Хитоми подошла к песочнице, сняла беретку, позволяя белоснежным волчьим ушкам расправиться и жадно поймать шорохи осеннего парка, и провела забинтованной рукой по шершавому деревянному бортику.
– Какой же вы были невыносимый ребенок, Бакуго-сан, – тихо прошептала она в пустоту, покачав головой.
– А ты была на редкость сопливой и тупой, – раздался сзади хриплый, до боли знакомый голос.
Хитоми даже не вздрогнула. Ее чуткие уши уловили этот тяжелый, пружинистый шаг еще на подходе к калитке, а нос безошибочно распознал резкий запах жженого сахара, озона и крепкого кофе, пробивающийся сквозь сырость осеннего сквера.
Она плавно обернулась.
Кацуки Бакуго стоял в пяти шагах от нее, засунув руки в карманы черной армейской куртки-бомбера. На нем были простые темные джинсы и массивные ботинки, а ворот темно-серого худи под курткой скрывал следы ожогов на шее. Его пепельные волосы, как обычно, топорщились во все стороны, сопротивляясь слабому ветру. Из-под расстегнутых рукавов куртки белели тугие компрессионные повязки на запястьях — следы того самого взрывного тарана на станции Синагава.
Его алые глаза, цепкие и колючие, впились в ее лицо, скользнули по серебряным полосам под глазами и остановились на белоснежных ушах.
– Вы следите за мной, Бакуго-сан? – ровно спросила Хитоми, не отводя взгляда. Ее пушистый хвост лениво коснулся подола пальто.
– Много чести — следить за блохастыми, – фыркнул Бакуго, тяжело шагая к песочнице и останавливаясь с противоположной стороны от нее. – Моя старуха живет в трех кварталах отсюда. Приехал забрать кое-какие документы из ее дома, пока Комиссия держит меня на гребаном больничном. Смотрю — какая-то белая ворона шляется по старому району. Думал, воровка. А тут ты сопли на кулак наматываешь над детской песочницей.
– Я не наматываю сопли, – мягко поправила она. – Я смотрю на прошлое.
– И на хрена? – Кацуки пнул носком ботинка деревянный бортик, сбив трухлявую щепку. – Прошлое сдохло. На него смотреть — только время терять.
– Чтобы помнить, откуда ты пришел, – ответила Хитоми. Она опустила взгляд на серый песок. – Вы ведь помните этот угол?
Бакуго поморщился, словно надкусил незрелую хурму. На его скулах проступили желваки. Он отвел взгляд в сторону старых сакур, где сиротливо скрипели на ветру пустые качели.
– Помню, – буркнул он сквозь зубы. – Ты сидела вот здесь. Мордой в колени. Ревела так тихо, что меня аж бесило. Если тебе больно — ори во всю глотку! Если тебя задели — дай сдачи! А ты просто забивалась в щель, как дохлый жук.
– Мне было четыре года, Бакуго-сан, – в голосе Хитоми не было упрека, лишь кристальная, прозрачная констатация факта. – Мой мир состоял из мамы, папы и этой площадки. У меня не было причуды. Я не знала, как драться. А вы приходили и взрывали песок прямо перед моим лицом.
– Потому что ты меня бесила! – рявкнул Кацуки, резко поворачиваясь к ней. Его алые глаза вспыхнули привычным яростным пламенем, но в этом крике уже не было той детской слепой злобы — скорее, отчаянная попытка оправдать собственные давние комплексы. – Все вокруг носились со мной: «О, Каччан такой крутой! У Каччана такая великая сила! Он будущий номер один!». Меня пичкали этим дерьмом с трех лет! Я думал, что если человек родился слабым, он просто не старается! Я думал, что вы с Деку специально строите из себя несчастных, чтобы вас пожалели!
Он шумно выдохнул, выпустив через нос две тонкие струйки сизого пара, и с силой провел забинтованной ладонью по лицу.
– Я был мелким ублюдком, – глухо произнес он, опустив руку. Это признание упало между ними тяжело, как свинцовое грузило в воду. – Довольна, волчица? Хотела это услышать?
Хитоми молчала. Ветер шевельнул ее белые пряди, обнажив серебряный отблеск на виске. Ее янтарные глаза смотрели прямо в душу Героя Номер Четыре — без торжества, без злорадства.
– Нет, – тихо ответила она. – Я не искала раскаяния. Вы были ребенком, Бакуго-сан. Жестоким, эгоистичным, опьяненным силой... но всего лишь ребенком, которого взрослые научили верить, что ценность человека измеряется исключительно его разрушительным потенциалом.
– Меня никто ничему не учил, я сам так решил! – огрызнулся блондин по привычке.
– И ошиблись, – парировала она. – И жизнь доказала вам это самым жестоким способом. На войне.
Бакуго дернул плечом. Его пальцы в карманах судорожно сжались. Шрам на груди, оставленный ударом Шигараки, заныл тупой, фантомной болью. Война сломала его кости, разорвала сердце и заставила захлебнуться собственной кровью, прежде чем он понял истинную цену слова «победа».
– Когда мои родители погибли, – продолжила Хитоми, глядя на темнеющее осеннее небо, – я поняла, что мир не делится на сильных и слабых. Он делится на тех, кто готов согреть других, и тех, кто выжигает всё вокруг себя от страха остаться в темноте. Когда вы кричали на меня здесь, вы кричали не на меня. Вы кричали на свой собственный страх однажды оказаться таким же беспомощным.
– Заткнись, – процедил Кацуки, но в его голосе не было ярости — лишь глухое, вибрирующее напряжение. – Хватит копаться в моих мозгах. Ты не психотерапевт Комиссии.
– Я просто констатирую факты. Вы выросли, Бакуго-сан. Вы стали великим героем. Вы спасли тысячи жизней, включая мою на том поезде. Но вы до сих пор приходите сюда, когда вам тяжело.
Кацуки замер. Его зрачки сузились:
– С чего ты взяла, что я прихожу сюда, шавка?!
– Ваши ботинки, – Хитоми указала глазами на его ноги. – На подошвах остатки сухой хвои с дорожек муниципального кладбища. Вы были там до того, как пришли сюда.
Бакуго скривился, отведя взгляд. На кладбище покоились не только родители Хитоми — там лежали десятки героев и гражданских, погибших во время нападений злодеев на Мусутафу за последние десять лет. И Герой Номер Четыре, как бы он ни орал на репортеров и подчиненных, никогда не забывал тех, кого не успел закрыть своей спиной.
Кацуки медленно вытащил руки из карманов. В правой руке он держал две металлические банки с горячим кофе, купленные в уличном автомате у станции. Они были обернуты в термобумагу, сохраняющую тепло.
Он грубо, без единого слова, сунул одну банку прямо в забинтованные ладони Хитоми.
– Заткни пасть и пей, – буркнул он, отворачиваясь к качелям. – Руки отморозишь, опять придется на себе тащить твою тушу.
Хитоми опустила глаза на банку. Жестянка была обжигающе горячей, но благодаря его собственной причуде — Кацуки слегка подогрел ее микродетонациями прямо сквозь повязки на своих пальцах, чтобы напиток оставался горячим на осеннем ветру.
Она мягко улыбнулась.
– Спасибо, Бакуго-сан.
Она щелкнула язычком банки. Сладковатый, густой аромат кофе смешался с запахом прелой листвы. Хитоми сделала глоток, чувствуя, как тепло согревает горло и разливается по груди.
Бакуго с треском открыл свою банку, осушил ее в три огромных глотка, словно это была не горячая лава, а вода, и со стуком смял пустую жестянку в кулаке, превратив ее в плоский металлический блин.
– Твои руки, – бросил он, скосив алый взгляд на ее забинтованные кисти. – Доктор сказал правду? Заживут?
– Через три дня снимут повязки, – кивнула Хитоми, сжав пальцы вокруг теплого металла. – Клетки восстанавливаются. Причуда адаптирует сосуды к резким термальным перепадам. Отец Асахи помогает прогревать каналы по вечерам.
– Твой старик силен, – нехотя признал Кацуки. – Его пламя не жжет, оно держит структуру. Редкий контроль для мутантов-разрушителей.
– Он учил меня десять лет, – Хитоми сделала еще шаг вдоль бортика песочницы, остановившись рядом с ним. Теперь между ними было меньше полуметра. – Когда моя причуда пробудилась, я не могла контролировать радиус. Я превратила свою спальню в ледяной склеп за две секунды. Если бы не отец и мама Йокико, я бы выморозила собственную кровь еще в детстве. Они дали мне стаю. Научили, что холод — это не проклятие, а способ остановить хаос.
– На поезде ты чуть не сорвалась обратно в этот склеп, – хмуро заметил Бакуго.
– Но вы не дали мне упасть.
Кацуки дернул бровью. Его алые глаза встретились с ее чистым янтарным взором. Ни тени смущения. Ни капли страха. Лишь абсолютная, кристальная ясность двух взрослых хищников, прошедших через огонь и лед.
– Я сделал то, что должен был сделать, – отрезал он, но в его тоне проскользнула странная, непривычная мягкость. – Ты пробила брешь. Ты отключила магниевый сердечник. Если бы я дал тебе сдохнуть под теми колесами, я был бы ничем не лучше тех ублюдков, которые гоняли тебя в этой гребаной песочнице.
Хитоми тихо рассмеялась. Ее смех был похож на звон серебряных колокольчиков на морозном ветру — чистый, легкий, удивительно живой.
Бакуго на мгновение опешил, уставившись на нее так, словно она только что отрастила вторую голову:
– Чего ты ржешь, полярная псина?!
– Вы забавный, Бакуго-сан, – покачала головой она, допивая кофе. – Вы готовы свернуть горы, выдержать удар локомотива и разнести в щепки половину квартала, лишь бы не признать одну простую вещь.
– Какую еще вещь?! – окрысился он, набычившись.
– Что вы умеете быть благодарным. И что вам не всё равно.
Кацуки задохнулся воздухом. На его щеках и ушах вспыхнул такой яркий румянец, что даже его пепельные волосы, казалось, слегка порозовели. На ладонях под повязками с сухим треском лопнули мелкие искры, прожгя термобумагу от банки.
– ДА ТЫ СОВСЕМ СТРАХ ПОТЕРЯЛА, МОРИМОТО?! – взревел он на весь безлюдный сквер, заставив стайку воробьев на сакуре в панике взмыть в небо. – Я ТЕБЯ СЕЙЧАС В ЭТУ ПЕСОЧНИЦУ ВВЕРХ ТОРМАШКАМИ ЗАКОПАЮ! МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ВСЁ, КРОМЕ ПОБЕДЫ! Я ГЕРОЙ НОМЕР ЧЕТЫРЕ! ВЕЛИКИЙ БОГ УБИЙСТВА! А ТЫ ПРОСТО ВЫСКОЧКА С ХВОСТОМ!
Хитоми даже не моргнула. Ее волчьи ушки лишь слегка дернулись от его крика, а пушистый хвост плавно качнулся из стороны в сторону.
– Кричите громче, Бакуго-сан. В соседнем детском саду как раз начался тихий час. Если воспитатели вызовут полицию, вам придется объяснять комиссару, почему Герой Номер Четыре терроризирует пустую детскую площадку в свой выходной.
Кацуки подавился собственным рыком. Его челюсть сжалась с таким скрежетом, что Хитоми показалось, будто у него сейчас искры из глаз полетят. Он резко отвернулся, шумно выдохнул клубы пара и с силой засунул руки обратно в карманы куртки.
– Невыносимая, – прошипел он в сторону старых качелей. – Твоя рыжая семейка сделала из тебя чудовище хуже любого ному.
– Моя семья сделала меня счастливой, – мягко поправила она.
Наступила тишина. Но это была уже не та давящая, враждебная тишина прошлого. Это было спокойное перемирие двух стихий, нашедших точку равновесия.
Осеннее солнце наконец пробило слой свинцовых туч, залив старый сквер косыми золотыми лучами. Тени от сакур вытянулись по серому песку, коснувшись их ног.
– Эй, Моримото, – не поворачивая головы, глухо произнес Бакуго.
– Да, Бакуго-сан?
– На следующей неделе Комиссия собирает объединенный координационный совет по остаткам синдиката «Новый рассвет».
Хитоми скосила на него взгляд:
– Я знаю. Нам прислали уведомление. Мое агентство будет присутствовать.
– Они хотят объединить наши оперативные группы для финальной зачистки лабораторий в префектуре Нагано, – Кацуки пнул камешек под ногами. – Там горные бункеры. Высота две тысячи метров. Вечная мерзлота, заброшенные шахты времен кризиса причуд.
– Идеальные условия для моей термодинамики, – заметила Хитоми. – И крайне некомфортные для вашего нитроглицеринового пота. На морозе ниже двадцати градусов ваша детонация теряет до сорока процентов мощности из-за замедления потоотделения.
Бакуго оскалился, повернув к ней лицо. В его алых глазах снова плясали те самые голодные, дикие искры азарта, которые делали его легендой на поле боя.
– Вот поэтому ты пойдешь в первой шеренге, волчица. Будешь держать периметр и морозить их сенсоры, пока я буду выжигать внутренние переборки. И если ты хоть на секунду зазеваешься и позволишь температуре упасть так, что мои ладони покроются коркой...
– Я не позволю, – спокойно перебила она. – Я умею держать баланс, Бакуго-сан. Ваше тепло останется с вами.
Кацуки замер, глядя на нее. В ее светлых янтарных глазах, под которыми сияли серебряные боевые отметины, не было ни вызова, ни насмешки. Лишь абсолютная, непоколебимая уверенность бойца, на которого можно опереться спиной над самой глубокой пропастью.
– Хмф, – выдохнул он, и уголок его рта дернулся в кривой, довольной усмешке. – Посмотрим на полигоне во вторник. В девять утра. Опоздаешь хоть на минуту — заставлю бегать кросс по пересеченной местности с привязанным к хвосту булыжником.
– Я приду вовремя, Бакуго-сан. И захвачу вам чай. От кофе у вас повышается давление.
– Я ТЕБЕ ЭТОТ ЧАЙ В ГЛОТКУ ЗАЛЬЮ! – снова рявкнул он, но уже без прежнего запала, скорее по инерции.
Кацуки развернулся на пятках и зашагал к выходу из сквера, тяжело печатая шаг массивными ботинками. На калитке он на секунду притормозил, не оборачиваясь, бросил через плечо:
– И надень шапку, идиотка. Уши простудишь — нюх потеряешь.
С этими словами он толкнул скрипучую створку и скрылся за углом улицы, оставив после себя лишь легкий запах жженого сахара и теплого ветра.
Хитоми осталась одна посреди залитой солнцем площадки.
Она посмотрела на смятую банку из-под кофе в своей руке, затем перевела взгляд на старую песочницу.
Серый, сырой песок больше не казался враждебным. Деревянный грибок с облупившейся красной краской был просто старой деревяшкой, потерявшей всякую власть над ее разумом. Призраки прошлого — испуганная девочка с разбитыми коленками и злой мальчишка с искрами на ладонях — наконец-то растаяли, уступив место настоящему.
Она натянула шерстяную беретку обратно на голову, бережно спрятав белые волчьи ушки, и поправила воротник темного пальто.
Ее пушистый белый хвост с серебряными прядями мягко коснулся голенища ботинка.
Хитоми развернулась и пошла к выходу из сквера. Шаг ее был легким, пружинистым и уверенным — шагом взрослой, сильной волчицы, знающей цену своей силе и знающей, что впереди ее ждет долгий, опасный, но бесконечно прекрасный путь.
Там, где когда-то царил вечный страх и холод одиночества, теперь горело спокойное, чистое пламя.
И в этом пламени больше не было места теням.