Дух волчицы
Пепел и первый снегопад
– Реакторы... целы? – едва слышно прошептала Хитоми, утыкаясь лбом в его плечо.
Слова давались ей с трудом, словно каждое движение челюсти ломало невидимые ледяные иглы, проросшие в гортани. Морозный откат выворачивал тело наизнанку: причуда забрала столько тепла из окружающей материи, что собственный терморегуляционный баланс организма рухнул в критическую зону. Пульс был медленным, вязким, словно остывающий мазут.
– Целы твои гребаные бочки, – хрипло выдохнул Бакуго прямо ей в макушку, не ослабляя железной хватки. – Ни царапины на них нет. Закупорены намертво в твоем собачьем льду.
Он сидел на коленях посреди мертвого базальтового плато, которое еще пять минут назад клокотало тысячеградусной лавой, и непрерывно работал ладонями. Это было ювелирное, почти медитативное искусство, которому его никогда не учили в Академии: контролировать пот так, чтобы микродетонации не взрывали плоть, а лишь согревали капилляры, превращая грубую взрывную энергию в сухое, живительное инфракрасное излучение.
Термофольга шуршала от порывов сквозняка, гулявшего по каверне. Тепло Бакуго медленно, капля за каплей, просачивалось сквозь промерзшую ткань ее костюма, возвращая к жизни онемевшие ключицы, плечи, шею.
– Ты сумасшедшая, Моримото, – процедил он сквозь зубы, глядя поверх ее головы на неподвижную тушу Магма-Дзэцу, намертво вмурованную в камень в тридцати метрах от них. – Заморозить магматический карман... Твой мозг точно вымерз еще в детстве.
– Это... был единственный способ... избежать обрушения шахты, – тихо отозвалась она.
Ее волчьи ушки под слоем фольги слабо пошевелились, коснувшись его подбородка. Кончик белого пушистого хвоста, зажатый между ее ногами и полом, едва заметно дрогнул.
– Если бы я позволила вам взорвать опоры на такой глубине... мы бы остались здесь навсегда. Вместе с ядом.
– Я бы нашел выход! – огрызнулся Бакуго по привычке, но хватку не разжал. Напротив, он натянул край фольги плотнее на ее шею, закрывая тонкую полоску кожи, по которой все еще струился слабый морозный парок. – Я всегда нахожу выход, волчица.
– Знаю, – ее веки дрогнули, янтарные глаза приоткрылись, глядя на его заляпанный сажей нагрудник. – Поэтому я и не боялась отдавать всё. Я знала... что вы удержите свод.
Бакуго замер. В полумраке пещеры его алые зрачки расширились, отражая остаточный блеск серебряных отметин на ее скулах. Никто и никогда не говорил с ним так. Люди боялись его взрывов, восхищались его яростью, признавали его гений разрушения или поучали за скверный характер. Но эта женщина смотрела на него снизу вверх, будучи наполовину парализованной собственной силой, и видела в нем не стихийное бедствие, а абсолютную точку опоры.
Он хотел рявкнуть что-то язвительное, сбить этот невыносимо чистый, спокойный тон, но слова застряли в пересохшем горле.
Внезапно дальний ствол вентиляционной шахты озарился яркой вспышкой, и металлическая решетка на высоте второго яруса разлетелась с оглушительным треском.
– ХИТОМИ!
Алая молния с гулом рассекла воздух. Такехиро спрыгнул с десятиметровой высоты, приземлившись на базальтовый наст в снопе искр. Следом за ним, объятый золотистым пламенем, на пол рухнул Акихико, а следом бесшумной тенью скользнула Хошико, сжимая в руках два тактических накопителя.
Увидев застывшее черное озеро, обледеневшие цистерны и поверженного титана Дзэцу, трое лис на мгновение остолбенели.
– Матерь божья... – пробормотал Акихико, опуская руки. Его огненные лисьи ушки встали торчком. – Она... она реально выморозила лавовый пузырь целиком?
– Хати! – Такехиро уже мчался через зал, не разбирая дороги. Красные молнии на его налокотниках погасли, уступив место паническому страху старшего брата.
Он затормозил в двух метрах от них, подняв облако каменной пыли. Взгляд желтых глаз Такехиро метнулся от бледного, неподвижного лица сестры к рукам Бакуго, намертво сжимавшим ее плечи.
– Убери от нее лапы, взрывник, – сдавленно, почти с угрозой бросил Такехиро, делая шаг вперед и протягивая руки. – Мы забираем ее.
Бакуго медленно поднял голову. Его взгляд был тяжелым, колючим и налитым кровью от запредельного перенапряжения.
– Шаг назад сделай, рыжий, – прорычал Кацуки низким, утробным басом, от которого каменная крошка под ногами едва заметно завибрировала. – У нее критический термальный шок. Ее ядро держится только на моем контакте. Твоя дурацкая молния сейчас разгонит кровоток и вызовет фибрилляцию. Стой где стоишь и вызывай тяжелую реанимацию, пока я держу ее температуру.
Такехиро замер. Его руки дрогнули, пальцы судорожно сжались в кулаки. Как полевой медик и опытный оперативник, он мгновенно понял правоту Бакуго: резкий перепад от внешнего источника другой природы мог стать фатальным для истощенного сердечного узла Хитоми.
– Таке... – слабо позвала Хитоми из-под фольги. Ее голос стал чуть тверже. – Он прав. Все... хорошо. Периметр чист?
– Чист, Хати, – подбежала Хошико, падая на колени рядом с ними, не обращая внимания на свирепый взгляд Бакуго. Девушка бережно коснулась кончиков заледеневших ушей сестры своими теплыми, светящимися мягким солнечным светом пальцами. – Вентиляционные стволы заблокированы. Аки спалил их транспорт на перевале, я перехватила группу связи. Наемники сдались. Наверху садится спецборт Комиссии.
– Реакторы нужно изолировать в первую очередь, – добавил подошедший Акихико, нервно поглядывая на зеленые цилиндры. – Если лед Хитоми начнет таять до того, как техники поставят стазис-контейнеры, «Энтропия» выйдет наружу.
– Он не растает, – глухо отозвался Бакуго, аккуратно приподнимая Хитоми вместе с фольгой на руки и поднимаясь на ноги. Мышцы его спины протестующе взвыли, колени дрогнули от накопленной усталости, но он не позволил себе качнуться ни на миллиметр. – Этот лед плотнее танковой брони. У вас есть сорок минут, пока начнется поверхностная сублимация. Шевелитесь, лисы. Я несу ее наверх.
– Я могу понести сестру сам, – нахмурился Такехиро, пристраиваясь рядом с ним плечом к плечу.
– Ты медленный, – отрезал Кацуки, тяжело шагая к главному выходу из штольни. – И от твоих искр воняет жжеными волосами. Не мешайся под ногами.
Хошико, шедшая чуть позади, закусила губу, пряча внезапную улыбку, и шепнула Акихико:
– А он заботливый, когда не пытается всех убить.
– Ага, прямо плюшевый мишка с поясом шахида, – саркастично фыркнул Акихико, но в его взгляде, устремленном на широкую, дымящуюся спину Героя Номер Четыре, читалось искреннее, глубокое облегчение.
***
Эвакуационный лагерь на седловине перевала Дзёнен гудел, как потревоженный улей.
Шторм на высоте двух с половиной тысяч метров стих, словно сама природа признала поражение перед людьми, вырвавшими победу из недр горы. Свинцовые тучи разошлись, открыв пронзительно-синее, холодное вечернее небо, на котором уже зажигались первые колючие звезды.
Огромные прожекторы мобильных баз заливали снежное плато ослепительным белым светом. Десятки криминалистов в тяжелых защитных костюмах химической защиты осторожно грузили опечатанные цистерны с «Энтропией-9» в бронированные грузовые конвертопланы. Обезоруженных наемников «Нового рассвета» длинной вереницей уводили в сторону временных изоляторов.
В центральной медицинской палатке пахло спиртом, озоном и сушеными травами клана Моримото.
Хитоми полулежала на высокой полевой кушетке, укрытая тремя слоями термоодеял. К ее правой руке была подключена капельница с физраствором и концентрированными электролитами, а левую ладонь бережно сжимала подоспевшая вечерним рейсом Йокико.
Приемная мать выглядела непривычно собранной. На ней был строгий утепленный плащ глубокого лисьего оттенка, морковные волосы убраны в сложную косу, а в желтых глазах больше не было привычной насмешливости — лишь глубокая, затаенная нежность и гордость.
– Твое сердце снова бьется в ритме вальса, милая, – негромко произнесла Йокико, поглаживая тыльную сторону ладони Хитоми. – Лекари говорят, органических повреждений нет. Твоя волчья адаптация сработала безупречно. Через пару дней сможешь снова бегать по снегу.
– Отец сердится? – тихо спросила Хитоми. Ее серебряные полосы под глазами померкли, вернувшись к привычному матовому оттенку, а белоснежные ушки слабо подрагивали, улавливая шум вертолетных винтов снаружи.
– Отец гордится тобой так, что едва не сжег чайный домик, пока ждал сводок, – мягко усмехнулась женщина. – Но еще больше он впечатлен тем, как сработал мальчик Бакуго.
Хитоми опустила взгляд на край одеяла.
– Он спас операцию, мама. Если бы он не пробил основание лавового столба точечным импульсом, мне пришлось бы замораживать всю породу вместе с несущими конструкциями. Гора бы похоронила нас.
– Он спас не операцию, Хати, – Йокико склонила голову набок, и в ее глазах снова блеснула та самая старая, мудрая лисья хитринка. – Он спас тебя. Дважды за одну неделю. Для человека, который четырнадцать лет назад кричал, что ты никто... он проявляет поразительную настойчивость в сохранении твоей жизни.
– Мы напарники, – ровно ответила Хитоми, хотя кончик ее белого хвоста под одеялом нервно дернулся. – На поле боя личные счеты не имеют значения. Он герой высшего ранга. Его долг — закрывать бреши.
– Ох, брось эту казенную риторику Комиссии, – фыркнула Йокико, поднимаясь на ноги и поправляя воротник плаща. – Я слишком стара, чтобы не отличать долг от чего-то куда более глубокого. Отдыхай. Мне нужно подписать протоколы передачи улик с инспектором.
Она наклонилась, поцеловала Хитоми в лоб между пушистых ушей и неслышной походкой выскользнула из палатки.
В помещении стало тихо. Лишь тихое пищание кардиомонитора да ровный гул дизельного обогревателя в углу нарушали покой.
Хитоми закрыла глаза. Перед внутренним взором всё еще стояли вспышки оранжевого огня, треск раскаленного камня и лицо Бакуго — яростное, перекошенное от напряжения, с каплями пота, закипающими на скулах, и глазами, в которых горело неистовое, несокрушимое желание победить любой ценой.
Ткань полога палатки резко колыхнулась.
Хитоми открыла глаза.
В проеме стоял Кацуки.
Он уже переоделся в чистое термобелье и темную армейскую куртку, наброшенную на одно плечо. Его руки были заново перебинтованы свежими повязками — кожа на костяшках пальцев потрескалась от сухого жара собственных сверхмощных детонаций. Пепельные волосы были влажными после полевого душа, а на щеке темнел длинный пластырь, закрывающий глубокую ссадину от осколка базальта.
Он остановился у входа, заложив здоровую руку в карман штанов, и окинул ее хмурым, оценивающим взглядом с ног до головы.
– Не сдохла, значит, – бросил он вместо приветствия своим привычным хриплым басом.
– Вашими молитвами, Бакуго-сан, – едва заметно улыбнулась Хитоми, чуть приподнимаясь на локтях. – Проходите. Здесь тепло. Вас не покусают.
– Больно надо, – буркнул он, но в палатку вошел.
Тяжело ступая ботинками по резиновому настилу пола, он подошел к кушетке, с грохотом придвинул металлический раскладной стул и рухнул на него, вытянув длинные ноги. От него всё так же пахло жженым сахаром, крепким армейским табаком и свежим ветром высокогорья.
Несколько секунд они молчали. Тишина между ними больше не была натянутой струной, готовой лопнуть от взаимной неприязни. Это было молчание двух солдат, только что вышедших из одной мясорубки целыми и знающих друг о друге больше, чем знали любые досье и медицинские карты.
Кацуки полез в карман куртки, достал плоскую серебристую фляжку и с глухим стуком поставил ее на прикроватную тумбочку рядом с ампулами физраствора.
– Твой рыжий братец пытался всучить мне этот травяной яд, – сказал он, глядя куда-то в сторону кардиомонитора. – Сказал, это восстанавливает сосудистую сетку после глубокой заморозки. Я такое дерьмо не пью. Забирай.
Хитоми посмотрела на фляжку с гравировкой клана Моримото, затем перевела взгляд на его лицо.
– Такехиро не дает этот настой посторонним. Это семейный концентрат корня огненного женьшеня. Он предложил его вам в знак признания.
– Плевать мне на его признание, – огрызнулся Бакуго, дернув плечом. – Мне не нужны подачки от лис. Я сделал свою работу. Ты сделала свою. Дело закрыто. «Новый рассвет» раскатан в лепешку, лаборатории уничтожены, химикаты под контролем. Завтра утром вертолет увозит меня в Токио.
– Понимаю, – Хитоми опустила ладонь на край одеяла. – Ваше агентство ждет много бумажной работы.
– Бумажная работа пусть горит синим пламенем, для этого есть стажеры! – он резко повернулся к ней, вперив алый, тяжелый взгляд прямо в ее лицо. – Я пришел не за этим, Моримото.
– А за чем?
Кацуки подался вперед, оперевшись локтями о колени. Расстояние между ними сократилось до полуметра. В свете тусклой лампы его глаза казались двумя раскаленными углями, тлеющими под слоем пепла.
– На поезде в Синагаве ты сказала, что я кричал в детстве, потому что боялся оказаться слабым, – медленно, с расстановкой произнес он. Каждое слово падало весомо, словно выкованное из чугуна. – А потом, в том сквере в Мусутафу, ты заявила, что я вырос, но всё еще боюсь тишины.
Хитоми не отвела взгляда. Ее янтарные глаза встретили его напор с той же кристальной, нерушимой твердостью, с какой ее лед встречал лавовые потоки.
– Я сказала правду, Бакуго-сан.
– Так вот слушай сюда, волчица, – его голос упал почти до шепота, но в нем звенела такая первобытная, концентрированная мощь, что датчик пульса на пальце Хитоми участил свой ритм на пару ударов. – Я не боюсь тишины. Я презирал слабость, потому что этот гребаный мир перемалывает слабых в пыль. Я видел, как ломались люди на войне. Я видел, как гибли те, кто надеялся на чудо вместо того, чтобы рвать зубами землю. И когда ты сидела в том углу детсада... я думал, что ты сдохнешь первой, как только выйдешь за забор.
Он замолчал, его челюсти сжались до желваков.
– А сегодня ты спрыгнула в кипящую лаву, – продолжил он, и в его голосе прорезалась та самая свирепая, искренняя гордость, которую он так редко позволял себе показывать. – Ты не ждала чуда. Ты не просила о помощи. Ты пошла и сломала физику к чертовой матери, потому что знала: за твоей спиной люди.
Кацуки медленно поднял свою забинтованную руку и указал пальцем прямо в центр ее груди, где под тканью больничной рубашки билось ее сердце:
– Ты больше не булыжник под ногами, Хитоми. Ты стена. И если какой-нибудь ублюдок в этой стране посмеет сказать, что ты пустое место или слабачка... скажи мне. Я лично сожгу его дотла за одну секунду.
В палатке повисла абсолютная, звенящая тишина.
Хитоми смотрела на него, и впервые за долгие годы ее маска абсолютного ледяного спокойствия дала трещину. Ее губы слегка приоткрылись, волчьи ушки на макушке дрогнули и мягко опустились, выражая не страх, а глубокое, ошеломленное потрясение.
Он назвал ее по имени.
Не «шавка». Не «полярная псина». Не «Снежная буря».
Хитоми.
Девочка из песочницы, потерявшая дом, родителей и веру в то, что она имеет право существовать в мире сильных, только что получила высшее признание от человека, чей голос когда-то был для нее воплощением абсолютного кошмара.
Круг замкнулся. Рана, кровоточившая четырнадцать лет, затянулась навсегда, оставив лишь ровный, чистый серебряный след.
На ее глазах блеснула влага — не слезы боли, а крошечные, кристально чистые капли, которые не замерзли. Они просто скатились по щекам, омывая серебряные полосы под глазами.
– Бакуго-сан... – выдохнула она, и ее голос дрогнул, став теплым, женственным и удивительно живым.
Кацуки мгновенно отшатнулся назад, откинувшись на спинку стула, и его лицо перекосила привычная, панически-свирепая гримаса:
– ЭЙ! ТЫ ЧЕГО ЭТО РАЗВЕЛА ТУТ?! ТОЛЬКО ПОПРОБУЙ ЗАРЕВЕТЬ, ВОЛЧИЦА! Я СЕЙЧАС ЖЕ УЙДУ И ВЫКИНУ ЭТУ ТВОЮ ТРАВУ В ПРОПАСТЬ!
– Я не реву, – тихо рассмеялась Хитоми, утирая щеку тыльной стороной забинтованной ладони. Ее смех снова прозвучал как перезвон хрусталя на теплом ветру. – Я просто... благодарна вам, Кацуки.
Блондин замер, словно его ударили под дых. Его глаза округлились, а кончики ушей мгновенно окрасились в густой пунцовый цвет. Услышать свое имя из ее уст — тихое, мягкое, без капли привычного протокольного официоза — оказалось для Героя Номер Четыре куда более мощным ударом, чем прямое попадание лавового хлыста.
– Тц! – он резко вскочил со стула, с грохотом отпихнув его ногой, и натянул куртку на оба плеча, судорожно застегивая молнию до самого горла. – Развела бабские нежности! Тошнит от вас, рыжих мутантов! Всё, я сваливаю! Мне еще протоколы заполнять!
Он развернулся и широкими, яростными шагами направился к выходу из палатки.
– Кацуки, – снова позвала она в спину.
Он замер у самого полога, не оборачиваясь, но его плечи напряглись:
– Чего еще?!
– На следующей неделе в Токио пройдет открытый брифинг Комиссии по итогам дела «Нового рассвета», – спокойно произнесла она, и в ее тоне прозвучала лукавая, чисто лисья нотка, перенятая у Йокико. – После официальной части мама готовит большой семейный ужин в нашем особняке. Отец Асахи зажарит целого речного тунца на углях. Будет много мяса. И никакого имбиря в чае.
Бакуго стоял неподвижно несколько секунд. Снаружи доносился гул ветра и рокот моторов взлетающего грузового конвертоплана.
Затем уголок его рта дернулся в кривой, хищной, но совершенно не злой усмешке.
– Мясо должно быть с кровью, – бросил он через плечо, сверкнув рубиновым глазом. – И если твой старший братец снова начнет сверкать своими искрами за столом — я взорву вашу драгоценную веранду прямо в сад камней.
– Мы поставим вам отдельную тарелку, Великий Бог, – мягко улыбнулась Хитоми.
Кацуки фыркнул, с силой отдернул полог палатки и шагнул в морозную ночь, растворившись в свете прожекторов и круговерти снежной пыли.
Хитоми осталась одна.
Она потянулась к тумбочке, взяла серебристую фляжку, оставленную Бакуго, и прижала ее к груди. Металл всё еще хранил сухое, концентрированное тепло его ладоней.
Ее пушистый белый хвост с серебряными прядями плавно выскользнул из-под одеяла и уютно обвился вокруг ее бедер. Белоснежные ушки на макушке расправились, вслушиваясь в звуки засыпающего лагеря.
За прозрачным пластиковым окном палатки тихо падал снег.
Крупные, невесомые хлопья медленно опускались на истерзанную взрывами скалу, укрывая пепел, копоть и следы битвы чистым, ослепительно белым саваном.
Она больше не боялась холода. Она больше не пряталась в углах.
Она была Снежной бурей. Воином, нашедшим свою стаю, и женщиной, чье сердце согревал самый яркий, самый яростный огонь этой страны.
И впереди у них был целый мир, готовый встретить рассвет.