← Назад к обзору

Дум дум 2

Снег на ресницах

***

Инцидент, который они прозвали «Ложной тревогой», стал для их компании чем-то вроде боевого крещения. Паника, пронесшаяся ураганом по университетским коридорам, смыла последние остатки неловкости и отчуждения, оставив после себя чистое, вымытое до блеска поле для новой дружбы. Теперь они были не просто группой парней, собравшихся вокруг Ярика. Они были стаей. Немного разношерстной, шумной и колючей, но стаей, которая инстинктивно чувствовала, когда одному из них угрожает опасность, даже мнимая.

Самым заметным изменением стало появление Аня. Он не начал вдруг болтать без умолку или травить анекдоты. Нет, Ань оставался Анем — тихим, замкнутым, с тяжелым взглядом, который, казалось, буравил тебя насквозь. Но он начал появляться.

Это превратилось в их новый, тихий ритуал. Каждый день в обеденный перерыв, когда они вчетвером занимали свой обычный столик в углу гудящей столовой, через несколько минут к ним подходил Ань. Он молча ставил на стол свой стакан с яблочным соком, садился рядом с Яриком и доставал телефон или скетчбук. Он не ел. Никогда. Просто сидел с ними, окутанный их болтовней, как защитным коконом.

Поначалу это было немного странно. Кореш то и дело бросал на него недоуменные взгляды, Парадеевич пытался втянуть в разговор, но быстро понял тщетность своих попыток. Но Даниил, как всегда наблюдавший со стороны, видел в этом нечто большее. Ань не просто терпел их присутствие. Он выбирал быть здесь. В этом шумном, людном месте, которое, по всем признакам, должно было быть для него пыткой. Он сидел в эпицентре своего личного маленького ада, просто чтобы быть рядом с Яриком, и, может быть, — Даниил не смел на это даже надеяться, — рядом с ними.

Иногда случались маленькие чудеса. Однажды Кореш в очередной раз начал язвить по поводу нового свитера Парадеевича, который тот купил на распродаже.

– Саня, ты выглядишь как оживший ковер из бабушкиной гостиной, – безжалостно констатировал Леша.

– Это винтаж! – обиженно возразил Парадеевич, натягивая рукава. – Ты ничего не понимаешь в моде.

Ярик и Горилла с трудом сдерживали смех. И в этот момент Ань, не отрываясь от своего телефона, молча развернул его экраном к Корешу. На экране был мем: кот, смотрящий на уродливый свитер с подписью «Когда твой друг думает, что у него есть вкус».

Кореш на секунду замер, а потом громко, от души фыркнул.

– Ладно, Нго, засчитано, – он дружелюбно пихнул Аня в плечо. – Но свитер все равно дерьмовый.

Ань не улыбнулся. Он просто убрал телефон и отпил свой сок. Но Даниил видел, как на долю секунды в его темных глазах мелькнул огонек. Живой, насмешливый огонек. Лед, пусть и медленно, но таял.

Декабрь принес с собой сессию. Предновогодняя суета в университете сменилась лихорадочной паникой. Коридоры наполнились бледными, невыспавшимися студентами с конспектами в руках. Их компания не стала исключением. Ночи в библиотеке, литры дешевого кофе из автомата, отчаянные попытки понять, чем кантианство отличается от гегельянства за два часа до экзамена — все это стало их общей реальностью.

Именно в этой суматохе их новообретенная сплоченность прошла проверку на прочность. Горилла, который, к всеобщему удивление, оказался гением математического анализа, часами объяснял Корешу и Ярику, что такое интегралы, терпеливо рисуя на доске закорючки, которые те видели впервые в жизни. Парадеевич, обладавший феноменальной памятью, пересказывал им целые лекции по истории, которые они благополучно проспали. Даниил, как самый организованный, составлял графики подготовки и находил в интернете нужные материалы, систематизируя хаос.

Ань тоже был частью этого механизма. Он не силен был в гуманитарных науках, но когда дело доходило до проектов Ярика по дизайну, он превращался в строгого, но справедливого наставника. Даниил однажды застал их в пустой аудитории поздно вечером. Они склонились над макетом какого-то футуристического здания.

– Нет, – тихо, но веско говорил Ань, указывая тонким пальцем на одну из деталей. – У тебя угол неправильный. Нагрузка пойдет не туда, и вся конструкция рухнет. Переделывай.

– Анчик, ну я три часа над этим сидел! – взмолился Ярик, выглядя как провинившийся школьник.

– Значит, посидишь еще час, – непреклонно ответил Ань. – Хочешь зачет — делай нормально.

Ярик вздохнул, но послушно взял в руки резак. Даниил смотрел на них из-за приоткрытой двери и улыбался. Это была их собственная, уникальная форма заботы.

Последний экзамен они сдали двадцать пятого декабря. Ощущение свободы было почти физическим. Они вывалились из душной аудитории на морозный воздух, крича и смеясь, как сумасшедшие. С неба падал густой снег, оседая на волосах и ресницах.

– Каникулы! – заорал Парадеевич, пытаясь поймать снежинку ртом. – Две недели чистого гедонизма!

Впереди был Новый год. Город уже давно был украшен, сиял тысячами огней, манил ярмарками и запахом глинтвейна. Начались две недели долгожданного отдыха.

Ребята иногда встречались, ходили в кино или просто сидели в кофейне, но предпраздничная суета брала свое. Все были поглощены семейными делами, покупкой подарков, составлением планов. Даниил тоже окунулся в эту приятную рутину, помогая матери украшать дом и выбирая подарок отцу.

Ань исчез.

Он не пропал, как раньше. Он просто ушел в себя, запершись в их с Яриком квартире.

– У него вдохновение, – объяснил Ярик, когда они в очередной раз сидели в кафе вчетвером. – Сказал, что хочет начать новую картину до Нового года.

– О, наш гений снова творит? – с уважением протянул Кореш. – А что рисует на этот раз? Еще одну «Зимнюю сказку» для отстающих?

Ярик покачал головой, помешивая свой какао.

– Не знаю. Он не показывает. Я даже в комнату стараюсь не заходить, когда он работает.

Даниил, который был у них дома всего один раз в ту злополучную ночь, живо представил себе эту картину. Квартира, которая когда-то была эпицентром вечеринок, теперь превратилась в тихую мастерскую художника. Он представил, как Ань, полностью поглощенный процессом, стоит у мольберта, а за окном медленно падает снег. В воздухе, наверное, стоит густой запах краски и растворителя, смешиваясь с их обычным аптечным ароматом.

– Он вообще из дома выходит? – с беспокойством спросил Парадеевич.

– Только ночью, покурить на балкон, – усмехнулся Ярик. – Я ему еду под дверь ставлю, как лесному эльфу. Он иногда даже забывает поесть. Но я не лезу. Это его мир. Когда он рисует, он… он в порядке. По-настояшему в порядке.

Даниил понимал, о чем говорит Ярик. Творчество было для Аня не просто хобби. Это была его терапия, его способ говорить с миром, не произнося ни слова. Его способ перерабатывать внутреннюю боль и темноту во что-то осязаемое.

Однажды вечером, за пару дней до Нового года, Даниил заехал к Ярику, чтобы отдать конспекты, которые тот забыл у него дома. Дверь открыл сам Ярик, приложив палец к губам.

– Тише, – прошептал он. – Он работает.

Даниил вошел в прихожую. Из комнаты Аня, дверь в которую была плотно закрыта, не доносилось ни звука, но в воздухе и правда витал терпкий запах масляных красок. Пока Ярик искал пакет, чтобы сложить конспекты, Даниил заметил приоткрытую дверь в гостиную. Любопытство взяло верх, и он заглянул внутрь.

На большом диване, где они когда-то сидели в неловкой тишине, теперь лежал огромный холст, повернутый лицевой стороной к стене. Рядом на полу были разбросаны тюбики с краской, грязные тряпки, палитры, измазанные темными, холодными цветами. Синий, серый, черный, белый. Ни одного яркого пятна.

– Ярик, – тихо позвал Даниил. – Это она?

Ярик подошел и тоже заглянул в комнату. Он кивнул.

– Да. Он ее почти закончил.

– А можно посмотреть?

Ярик на секунду задумался, а потом отрицательно качнул головой.

– Не стоит. Он не любит, когда смотрят на незаконченную работу. Да и на законченную тоже, если честно. Это… личное.

Но Даниил успел заметить краешек холста. На нем была изображена часть оконной рамы, старой, с облупившейся серой краской. А за ней — клочок зимнего, почти бесцветного неба. От этого маленького фрагмента веяло таким пронизывающим холодом и одиночеством, что у Даниила по спине пробежали мурашки. Это была не та волшебная «Зимняя сказка», которую они рисовали вместе. Это был взгляд из тюрьмы. Взгляд на мир через решетку оконной рамы. Картина была тяжелой. Невероятно тяжелой.

– Понятно, – глухо сказал Даниил, отступая от двери.

Он вдруг остро почувствовал, насколько мало они все еще знают об этом парне. Они видели лишь верхушку айсберга — его молчаливость, его талант, его преданность Ярику. Но то, что скрывалось под водой, — вся его боль, его прошлое, его страхи, — все это выплескивалось на его холсты в виде таких вот холодных, серых пейзажей.

***

Тридцатого декабря они собрались в последний раз перед праздником. В той самой кофейне, где теперь на окнах были нарисованы снежинки, а в воздухе пахло корицей и мандаринами. Настроение было приподнятым, все делились планами на новогоднюю ночь.

– Мы с родителями на дачу едем, – рассказывал Парадеевич, с восторгом показывая фотографии заснеженного домика. – Баня, шашлыки, салюты! Красота!

– А мы к бабушке, – вздохнул Кореш. – Опять придется съесть тонну оливье и выслушать лекцию о том, почему я до сих пор не женат. Классика.

– Ярик, а вы с Анем что? – спросил Парадеевич, поворачиваясь к нему. – С твоими будете отмечать?

– Да, – улыбнулся Ярик. – Мама его обожает, уже вторую неделю составляет меню с учетом его «вьетнамских предпочтений», хотя он ей сто раз говорил, что ест все. Она даже подарок ему отдельный приготовила.

– О, это так мило! – расчувствовался Саня. – Твои родители просто золото.

Они и правда были золотом. Даниил пару раз видел их, когда они приезжали к Ярику во время его депрессии. Интеллигентные, тихие, любящие люди, которые смотрели на своего сына с бесконечной нежностью и тревогой. Даниил понимал, почему они так хорошо приняли Аня. Он был для них ангелом-хранителем их единственного ребенка.

– Круто! – искренне порадовался Парадеевич. А потом, с самой простодушной и невинной интонацией, на которую был способен, спросил: – А он… в Уфу не поедет? К своим?

Вопрос повис в воздухе, мгновенно заморозив теплую, праздничную атмосферу.

Даниил увидел, как это произошло. Улыбка на лице Ярика не исчезла, но стала стеклянной, натянутой. Его плечи чуть заметно напряглись. Кореш, который как раз собирался отпустить какую-то шутку, замолчал и бросил на Парадеевича быстрый, предостерегающий взгляд. Горилла, до этого невозмутимо пивший свой кофе, поднял глаза и посмотрел на Ярика.

Саня, кажется, и сам понял, что сказал что-то не то. Он растерянно захлопал ресницами, глядя то на Ярика, то на остальных.

– Я… я просто спросил, – пробормотал он.

– Не, в этом году здесь, – голос Ярика прозвучал ровно, но в нем не осталось ни капли прежней беззаботности. – У него тут… дела. Проект важный.

Ложь была очевидной. Неуклюжей. Но она была спасательным кругом, который Ярик бросил им всем, чтобы не утонуть в неловкой тишине.

– Кстати, Кореш, – Ярик тут же сменил тему, поворачиваясь к Леше. – Ты подарок своей маме-то купил? А то она тебе в следующем году вместо оливье лекцию про неблагодарных детей прочитает.

Кореш тут же подхватил игру.

– Купил, конечно! Набор кастрюль. Пусть тренируется готовить для моей будущей жены, раз уж так хочет.

Они заспорили, Парадеевич с облегчением втянулся в их перепалку, и напряжение понемногу спало. Но Даниил уже не слушал их. Он смотрел на Ярика, который, отшучиваясь, украдкой бросил взгляд в окно, на заснеженную улицу. В его глазах на мгновение промелькнула та же боль и усталость, что и в тот вечер, когда он рассказывал им о своей депрессии.

И Даниил все понял.

Шрам у виска. Глухота на одно ухо, о которой он и Кореш только догадывались. Внезапный переезд из родного города. И эта отчаянная, болезненная реакция на любой вопрос о семье. Это были не просто «плохие отношения». Это была трагедия. Рана, которая не заживала, и о которой Ань, скорее всего, никогда никому не расскажет. А Ярик, его верный страж, будет до последнего защищать эту тайну, отбиваясь от неудобных вопросов неуклюжей ложью про «важные проекты».

В тот вечер Даниил шел домой один по сияющему, праздничному городу. Люди вокруг смеялись, спешили с пакетами, полными подарков, предвкушая семейное тепло и уют. А он думал о двух парнях в квартире в центре Москвы. Об одном, который в этот самый момент, возможно, наносит последние мазки на свой холодный, одинокий пейзаж. И о другом, который готовит для них обоих праздничный ужин, стараясь создать иллюзию семьи для того, у кого ее, по сути, отняли.

Он думал о том, что для Аня Новый год — это не просто праздник. Это очередное напоминание о доме, в который он не может вернуться. И Ярик, со всей своей любовью и заботой, не мог этого изменить. Он мог лишь быть рядом. Быть его семьей.

Даниил остановился у витрины магазина, в которой крутилась механическая карусель с оленями. С неба падал снег, ложась ему на плечи и ресницы. И впервые за долгое время он почувствовал не просто сочувствие или интерес. Он почувствовал острое, почти болезненное желание быть там, в их тихой квартире. Не для того, чтобы нарушить их уединение. А для того, чтобы просто принести еще одну чашку чая. Чтобы добавить в их маленькую, хрупкую крепость еще один кирпичик тепла. Чтобы снег за окном, нарисованным на холсте, казался хоть чуточку менее холодным.