← Назад к обзору

Две противоположности

Стеклянный иней и дыхание на двоих

Декабрь в Москве не просто наступил — он рухнул на город тяжелым свинцовым небом и колючим ветром, который выдувал остатки тепла даже из самых плотных кашемировых пальто. Гимназия превратилась в крепость, осажденную холодом, где ученики жались к батареям в рекреациях, а окна покрылись причудливыми морозными узорами, за которыми мир казался застывшим в янтаре.

— Ты совсем ебанутый, Эндрю? — Голос Лукаса прозвучал хрипло, почти надрывно. — Какая, к черту, разница, чья очередь была дежурить в лаборантской? Ты просто ищешь повод, чтобы в очередной раз вылить на меня свое дерьмо!

Они стояли в тупиковом коридоре у запасного выхода. Эндрю, в своей неизменной черной куртке, которая стоила больше, чем годовая аренда квартиры в спальном районе, навис над Лукасом, впечатывая его взглядом в стену.

— Разница в том, книжник, что ты считаешь себя слишком особенным, чтобы соблюдать правила, — прошипел Эндрю, и его серые глаза сверкнули сталью. — Ты думаешь, если ты рисуешь свои картинки и читаешь Кафку, то тебе всё сойдет с рук? Ты — пустое место, Лукас. Ты просто тень, которая возомнила себя человеком.

— А ты? — Лукас горько усмехнулся, не отводя взгляда. — Ты — просто раздутое эго в дорогой обертке. Ты настолько жалок, что даже оскорбления у тебя однообразные. Ты предсказуем, как сюжет дешевого боевика. Иди на хуй со своими правилами и своим папашей, Эндрю. Просто иди на хуй.

Трёхэтажный мат, которым они перебрасывались последние десять минут, казался единственным способом не сойти с ума от того напряжения, что вибрировало между ними. Это была не просто ссора. Это был способ выпустить пар, не разрушая здание школы до основания.

— Повтори, — Эндрю схватил его за грудки, притягивая так близко, что Лукас почувствовал запах мятной жвачки и морозного воздуха, идущего от его одежды. — Повтори еще раз, и я клянусь, я вышвырну тебя в это окно.

— Повторю, — Лукас выплюнул слова прямо ему в лицо. — Ты — харизматичное ничтожество, Эндрю. И ты боишься меня больше, чем своего отца, потому что я единственный, кто знает, какой ты на самом деле беспомощный, когда не на кого орать.

Эндрю занес кулак, его желваки заходили ходуном, а пальцы впились в ткань толстовки Лукаса так, что послышался треск. Секунда, две, три... Напряжение достигло пика, готовое взорваться новой дракой, но вдруг Эндрю резко разжал пальцы.

Он отступил на шаг, тяжело дыша, и провел рукой по своим черным волнистым волосам, растрепывая их еще сильнее.

— Знаешь что? — Его голос внезапно стал тихим и странно спокойным. — Поехали в парк.

Лукас моргнул, сбитый с толку этой резкой переменой декораций.

— Что? В какой еще парк? На улице минус пятнадцать, придурок.

— В «Сокольники», — Эндрю уже разворачивался, направляясь к гардеробу. — Там сейчас никого. Мне нужно остыть, а тебе... тебе нужно перестать быть такой занудной сукой. Иди за курткой, или я заставлю тебя ехать в одной толстовке.

Лукас стоял, глядя в спину своему врагу, и не понимал, почему его ноги сами собой двинулись следом. Это было иррационально. Это было безумно. Но идея оказаться подальше от стен школы, где каждый угол напоминал об их тайных столкновениях, казалась слишком заманчивой.

Через сорок минут они сидели в полупустом автобусе, который медленно полз по заснеженным московским улицам. Вечерние сумерки уже начали сгущаться, окрашивая сугробы в грязно-синий цвет. В салоне было почти пусто — лишь какая-то старушка в другом конце вагона дремала, уткнувшись носом в воротник пальто.

Лукас сидел у окна, прижимаясь плечом к холодному стеклу. Он забыл перчатки в школьном шкафчике, и теперь его ладони, обычно занятые карандашом или книгой, превратились в два куска льда. Он подносил их к губам, отчаянно дыша на пальцы, пытаясь вернуть им хоть какую-то чувствительность. Кожа покраснела, а суставы ломило от холода.

Эндрю сидел рядом, развалившись на сиденье с тем самым видом хозяина жизни, который так бесил Лукаса. Он смотрел прямо перед собой, но Лукас чувствовал на себе его косой взгляд.

— Ты даже за собой уследить не можешь, — проворчал Эндрю, нарушая тишину. — Как ты вообще дожил до своих лет, такой беспомощный?

— Отвали, — коротко бросил Лукас, снова дыша на ладони. — Я просто торопился, потому что кое-кто решил устроить истерику прямо у выхода.

— Истерику? — Эндрю хмыкнул, но в его голосе не было прежней злости. — Я просто указывал тебе на твое место.

Он залез в карман своей куртки и достал пару черных кожаных перчаток — дорогих, с меховой подкладкой. Лукас ожидал, что он просто бросит их ему на колени с каким-нибудь очередным оскорблением, но Эндрю сделал кое-что другое.

Он перехватил ледяную руку Лукаса своей широкой ладонью. Лукас вздрогнул от контраста: рука Эндрю была обжигающе горячей.

— Дай сюда, — скомандовал Эндрю.

Он начал медленно, почти бережно натягивать перчатку на правую руку Лукаса. Его движения были уверенными, но в них сквозила странная, несвойственная ему аккуратность. Он расправлял каждый палец, будто касался чего-то хрупкого, что могло сломаться от одного резкого жеста.

— Они мне велики, — тихо произнес Лукас, глядя на то, как его рука исчезает в черной коже.

— Заткнись и носи, — Эндрю взял вторую руку. — Не хватало еще, чтобы ты отморозил пальцы и потом ныл, что не можешь рисовать своих эльфов.

Когда обе руки Лукаса оказались в тепле, Эндрю не отпустил его. Он продолжал держать его ладони в своих, согревая их через слой кожи. В автобусе было тихо, только мотор гудел на низких частотах, да снег шуршал по крыше.

Лукас поднял взгляд. Карие глаза встретились с серыми. В этом полумраке, среди пустых сидений и морозных узоров, маски, которые они так тщательно выстраивали в школе, начали таять. Эндрю больше не выглядел агрессивным подростком из богатой семьи. Он выглядел... потерянным. Таким же потерянным, как и сам Лукас.

— Почему мы это делаем? — спросил Лукас, и его голос едва перекрывал шум двигателя. — Почему мы постоянно пытаемся уничтожить друг друга, а потом оказываемся здесь?

Эндрю молчал долго, глядя на их сцепленные руки. Его черные кудри упали на лоб, скрывая выражение глаз.

— Потому что это единственный способ, которым я умею чувствовать, что я не один, — наконец произнес он, и это признание прозвучало тяжелее, чем любой удар. — Ненависть — это просто. Она понятная. Она дает энергию. А всё остальное... всё остальное пугает.

Лукас почувствовал, как внутри него что-то болезненно сжалось. Он знал это чувство. Чувство, когда ты сам себе «пиздатый друг» не потому, что тебе так нравится, а потому, что так безопаснее. Потому что если ты никого не подпускаешь, тебя никто не сможет ранить.

— Ты не один, придурок, — прошептал Лукас, подаваясь чуть ближе. — Ты просто слишком занят тем, что отталкиваешь людей, чтобы заметить это.

Эндрю резко поднял голову. В его глазах вспыхнуло что-то дикое, жадное, то самое пламя, которое всегда предшествовало их столкновениям. Но на этот раз в нем не было ярости.

Он схватил Лукаса за затылок, запуская пальцы в его пепельные волосы, и притянул к себе. Поцелуй был мгновенным и сокрушительным. Эндрю целовал его так, будто пытался выпить его до дна, жадно, властно, сминая губы с той же неистовостью, с которой он обычно вступал в драку.

Лукас ответил сразу же. Его руки в огромных перчатках легли на плечи Эндрю, притягивая его еще ближе. Это был вкус зимы, мятной жвачки и того самого невыносимого притяжения, которое они оба отрицали. В этом поцелуе было всё: и их ссоры в коридорах, и драка в туалете, и молчаливое сидение в библиотеке.

Автобус качнуло на повороте, и они повалились на бок, не разрывая контакта. Эндрю навис над ним, загораживая собой весь мир, его горячее дыхание обжигало лицо Лукаса, контрастируя с ледяным воздухом, пробивавшимся сквозь щели в окнах.

— Я ненавижу тебя, — прохрипел Эндрю в самые его губы, отрываясь лишь на секунду. — Ненавижу за то, что ты такой... такой правильный и такой невыносимый.

— Я тоже тебя ненавижу, — выдохнул Лукас, хватая его за воротник куртки. — Ненавижу за то, что ты заставляешь меня чувствовать себя живым.

Они снова столкнулись губами, и на этот раз поцелуй стал глубже, нежнее, если это слово вообще применимо к ним двоим. Эндрю ласкал его лицо, его пальцы касались скул Лукаса с почти благоговейным трепетом, который он никогда бы не позволил себе на свету.

Старушка в конце автобуса пошевелилась, и они замерли, прислушиваясь к звукам. Но она лишь перевернулась на другой бок и снова захрапела. Весь остальной мир перестал существовать. Остался только этот старый автобус, запах кожи и тепла, и два человека, которые нашли друг друга через боль и ярость.

— Нам нужно выходить, — прошептал Лукас, когда автобус начал замедляться перед остановкой у парка.

Эндрю нехотя отстранился, поправляя растрепанные волосы. Его лицо было красным — то ли от холода, то ли от возбуждения. Он посмотрел на Лукаса, на его зацелованные губы и горящие глаза, и на его губах появилась кривая, почти нежная усмешка.

— Пошли, книжник. Посмотрим, насколько хватит твоего хваленого спокойствия в лесу.

Они вышли из автобуса в морозную ночь. Снег под ногами скрипел, как старый пергамент. Парк «Сокольники» встретил их тишиной и бесконечными аллеями, уходящими в темноту. Фонари горели тускло, отбрасывая длинные тени на сугробы.

Эндрю схватил Лукаса за руку, переплетая свои пальцы с его — теми, что были в его перчатках.

— Знаешь, — начал Эндрю, шагая по тропинке. — Если ты завтра в школе снова начнешь умничать про дуализм, я тебя точно ударю.

Лукас рассмеялся — легко и искренне, впервые за долгое время.

— А если ты снова начнешь орать на меня из-за дежурства, я напомню тебе, как ты надевал на меня перчатки в автобусе. Думаю, твоя репутация этого не переживет.

Эндрю остановился и посмотрел на него. В свете фонаря его серые глаза казались серебряными.

— Моя репутация и так катится к чертям, когда ты рядом, — тихо сказал он. — Но, кажется, мне на это плевать.

Он снова притянул Лукаса к себе, укрывая его от ветра своей широкой курткой. Среди заснеженных деревьев, в самом сердце холодной Москвы, они стояли, прижавшись друг к другу, и холод больше не казался таким уж страшным. Потому что у них было это странное, ломаное, неправильное, но абсолютно реальное «мы», которое согревало лучше любого огня.

Декабрь продолжал свою ледяную жатву, но в ту ночь в парке два врага окончательно перестали быть таковыми, признав, что их война — лишь способ не сойти с ума от любви, которую они оба боялись назвать своим именем.