Двоюродная сестра
Узел кристаллизации
Он тяжело, с присвистом дышал, сплевывая на мокрый настил алую вязкую слюну. Сердечный имплант под его ребрами выдавал частые, сбивающиеся толчки — механический шелест титанового клапана можно было расслышать даже сквозь шум хлещущего дождя и скрип кренящегося судна.
– Твоя… мышечная передача, – хрипло выдавил Бакуго, не оборачиваясь и сжимая обожженную ладонь в кулак, – в следующий раз предупреждай за полсекунды. Ты мне чуть локтевой сустав наизнанку не вывернула своим импульсом.
– Если бы я предупредила, латентный период реакции твоего мозга составил бы ноль целых сто двадцать пять тысячных секунды, – ровно отозвалась Кохэку, перешагивая через покореженный металлический швеллер и подходя к люку трюма. – И эти костяные пики вошли бы тебе в подключичную выемку. Считай это принудительной оптимизацией рефлексов.
– Я бы ушел перекатом!
– На мокрой палубе при крене в четырнадцать градусов? Коэффициент трения подошвы о полированную мокрую сталь равен ноль целых пятнадцати сотым. Ты бы поскользнулся, Кацуки.
Бакуго дернул щекой, но спорить не стал — только грязно выругался в сторону носовой части, где завывала сирена аварийного затопления.
Сухогруз «Кэйун-Мару» умирал. Вольфрамовый трос, который Кохэку намертво затянула на гребном валу, сделал свое дело: дейдвудное уплотнение вырвало с корнем, и забортная вода под давлением в четыре атмосферы уже заполняла кормовые отсеки. Судно заметно проседало кормой, а нос, застрявший на песчаной отмели, медленно задирался вверх, скрежеща килем о подводные валуны.
– Трюм номер два, – Кохэку указала пальцем в перчатке на тяжелую бронированную крышку грузового люка, опечатанную стальными прижимными клиньями. – Тепловые сигнатуры внутри зафиксированы на глубине шести метров. Три источника низкой плотности. Они не пытаются бежать. Они уничтожают груз.
– Черта с два они его уничтожат, – оскалился Кацуки.
Он сделал шаг вперед, и под его подошвой с сухим треском лопнула заклепка настила. Графитовый китель висел на нем лохмотьями: левый бок был вспорот, ткань на правом плече обуглилась, обнажив матовый титан наплечника, покрытый каплями дождя и чужой спекшейся кровью. Но осанка героя номер два оставалась хищной, монолитной.
Он подошел к люку, опустил ладони прямо на четырехсантиметровую стальную плиту комингса и замер на три секунды, концентрируя нитроглицериновый пот в углублениях между пальцами.
– Отойди, Коха.
– Не повреди внутренние переборки, – предупредила она, делая два шага назад и поднимая левую руку. – Если нарушишь геометрию грузового отсека, сорок литров стимулятора окажутся в воде залива. До внешнего водозабора района Минато меньше трех миль.
– Я знаю, что делаю, зануда!
Взрыв не был громким. Бакуго не стал выпускать разрушительную ударную волну во все стороны — он направил импульс внутрь металла, используя технику микровзрывного среза, которой его когда-то учил Бест Джинс.
Раздался резкий, пронзительный визг срезаемых болтов. Массивная стальная плита люка весом почти в полторы тонны подлетела вверх на полметра, выбитая из пазов, и с глухим ударом рухнула обратно, перекосившись.
Кохэку среагировала мгновенно.
Серебряный ободок на ее пальце вскипел. Металл вытянулся в две широкие двузубые вилки с длинными рукоятями, которые с шипением вонзились в образовавшуюся щель. Напрягая мышцы спины и распределяя нагрузку через серебряный корсет на ребрах, она единым слитным движением отжала сорванную крышку в сторону, открывая черную пасть трюма.
Из глубины ударил удушливый, тошнотворный коктейль запахов: сырая ржавчина, горелая проводка, едкий химический дух эфира и характерная приторная сладость модифицированного «Триггера».
– Вентиляция отключена, – Кохэку заглянула в шахту, настраивая проекцию контактных линз. Зеленая сетка тепловизора прорезала клубы пара. – На нижнем ярусе установлена термическая термитная шашка. Они пытаются сжечь контейнеры вместе с документацией. Время до воспламенения основной массы реагента — около двух минут.
– Хватит трепаться, пошли вниз! – Бакуго без малейших колебаний прыгнул в темный проем, со свистом рассекая воздух.
Кохэку скользнула следом.
В падении она мысленно перестроила свое оружие: двузубые клинья растаяли, превратившись в узкий стальной шест с амортизирующим упором на конце. За метр до настила нижнего яруса она уперлась острием в палубную балку, погасив кинетическую энергию, и бесшумно приземлилась на обе ноги, мгновенно сгруппировавшись.
Трюм напоминал гигантскую стальную пещеру, заваленную прессованными автомобильными кузовами и штабелями промышленных свинцовых аккумуляторов. Судно скрипело всеми шпангоутами, вода снизу уже доходила до щиколоток, поднимаясь с каждой минутой.
В дальнем конце отсека, у переборки машинного отделения, суетились трое.
На них были тяжелые армейские противогазы и серые прорезиненные костюмы химзащиты. На полу перед ними стояли шесть герметичных транспортировочных кейсов с эмблемами Департамента юстиции — те самые, что исчезли утром из суда Иокогамы.
Один из наемников уже держал в руках активированный термитный факел, шипящий ослепительным магниевым огнем с температурой горения под две с половиной тысячи градусов.
– Стоять, федеральные шавки! – взвизгнул наемник через мембрану противогаза, заметив две фигуры, появившиеся из полумрака. – Шаг вперед — и я брошу шашку на вентили! Здесь сорок килограммов чистого концентрата! Если он сдетонирует в замкнутом объеме, нас всех разорвет на атомы, а ваши легкие вытекут через нос!
Бакуго медленно шел вперед по залитому водой полу. Вода вокруг его тяжелых армейских ботинок шипела и вскипала мелкими пузырями — жар от его тела был настолько высок, что влага испарялась, не успевая остудить подошвы.
– Сорок килограммов, говоришь? – голос Кацуки звучал пугающе тихо.
Он не кричал. Он не сыпал искрами. Он просто надвигался, как неотвратимый природный катаклизм, затянутый в разорванный графит и титан.
– Кацуки, – ментальный голос Кохэку хлестнул по его нервам свинцовой дробью. – Шашка под давлением. Если он уронит ее на первый контейнер, произойдет термический прогар композитной оболочки за две целых четыре десятых секунды. Прямой штурм исключен.
– Заткнись и держи кейсы, – так же мысленно, сквозь стиснутые зубы бросил он. – Я сниму факел.
– Твоя правая рука не успеет перехватить траекторию броска. Дистанция — четырнадцать метров. Время полета факела — ноль целых шесть десятых. Твой мышечный отклик замедлен из-за спазма дельтовидной мышцы.
– Я сказал — держи кейсы, соплячка!
– Назад, я сказал! – наемник с факелом в панике замахнулся, готовясь швырнуть термитный заряд прямо в открытую горловину распределительного коллектора.
Время словно загустело, превратившись в холодный оптический полимер.
Кохэку не стала спорить с братом. Спорить с Бакуго в бою было все равно что пытаться остановить сход лавины уговорами. Вместо этого она сделала то, чему ее учил отец в пропахшей машинным маслом мастерской: нашла точку максимального напряжения конструкции и изменила ее геометрию.
*«Форма: сверхтонкая баллистическая струна. Материал: высокоуглеродистая пружинная сталь с молибденовым сердечником. Диаметр — ноль целых три десятых миллиметра. Длина — шестнадцать метров».*
Серебряное кольцо на ее руке исчезло.
Вместо него с кончиков пальцев Кохэку сорвалась невидимая глазом паутинная нить. Рассекая влажный воздух трюма, струна просвистела над самой водой, обвилась вокруг запястья человека с факелом и с чудовищной силой натянулась.
Кохэку не стала дергать руку наемника на себя. Она резко закрутила корпус влево, перенаправляя вектор движения его руки вверх и назад — точно по закону рычага Архимеда.
Сустав наемника вывернулся с мерзким хрустом. Факел выскользнул из его одеревеневших пальцев, полетев не в контейнеры, а вертикально вверх, к потолочным балкам.
– ДИНАМАЙТ! – крикнула Кохэку вслух.
Бакуго не требовалось дополнительных команд.
Он сорвался с места в то же мгновение, когда натянулась ее струна. Водяная волна от его рывка взметнулась до пояса. Он не бежал — он скользил над поверхностью воды на непрерывной серии микровзрывов из подошв.
В воздухе под потолком, перехватив падающий термитный факел голой левой рукой, Кацуки сжал челюсти так, что изо рта брызнула кровь. Магниевое пламя с температурой в две тысячи градусов лизнуло его ладонь, мгновенно сжигая остатки перчатки и обугливая кожу до черноты.
Любой другой человек потерял бы сознание от болевого шока.
Бакуго Кацуки лишь оскалился, глядя прямо в слепящее белое ядро пламени.
– ЖРИ САМ СВОЕ ДЕРЬМО!
Он не стал гасить факел. Он закрутил корпус в воздухе и с силой забил шипящий термитный заряд прямо в грудь второму наемнику, впечатывая того в массивную чугунную переборку машинного отделения.
Металл переборки зашипел, плавясь, наемник захрипел, оседая на колени, а Кацуки уже приземлился перед третьим — тем, что судорожно пытался вытащить пистолет из кобуры.
Короткий, глухой щелчок пальцев Бакуго прямо перед маской противогаза.
Ударная волна размером с кулак вмяла пластиковое стекло внутрь, ломая носовые кости и выбивая сознание из нападавшего за долю секунды. Наемник кулем повалился в поднимающуюся воду.
Первый — тот, чью руку Кохэку сломала струной, — выл от боли, прижимая покалеченное запястье к груди и пятясь назад, пока не уперся спиной в штабель контейнеров.
Кохэку подошла к нему не спеша. Ее шаги по воде были размеренными, тяжелыми. Белый смокинг был безнадежно испорчен: грязь, морская соль и полосы черного машинного масла покрывали тонкий шелк, но серебряный корсет сидел идеально, удерживая дыхание в мерном, ледяном ритме.
Она сжала кулак. Тонкая стальная струна, все еще державшая запястье наемника, плавно втянулась обратно, собираясь в плотный серебряный ободок на ее пальце.
– Кто выдал электронные ордера на вывоз? – спросила она.
Голос Кохэку звучал так тихо, что наемник рефлекторно зажал уши здоровой рукой, словно этот шепот резал барабанные перепонки сильнее взрывов Бакуго.
– Я… я не знаю! – засипел он, давясь слезами и соплями под разбитой маской. – Нам просто скинули коды доступа через защищенный терминал порта! Деньги перевели на счет на Кайманах! Нам сказали, что судно встретят в нейтральных водах китайские катера!
Бакуго подошел сзади, тяжело хромая на правую ногу. Его левая рука, державшая факел, висела вдоль тела — пальцы были сожжены до мяса, с них капала сукровица пополам с морской водой. Но в правой ладони уже собиралась густая, багровая искра детонации.
– Врешь, гнида, – прохрипел Кацуки, наступая тяжелым ботинком на сломанное колено наемника.
Тот взвыл дурным голосом, выгибаясь в воде:
– А-А-А! НЕ НАДО! СОВЕТНИК МИНАТО! ЭТО БЫЛ СОВЕТНИК МИНАТО ИЗ ДЕПАРТАМЕНТА БЕЗОПАСНОСТИ! ОН КУРИРОВАЛ УТИЛИЗАЦИЮ ВЕЩДОКОВ ПОСЛЕ ВОЙНЫ! У НЕГО ДОСТУП К КЛЮЧАМ ШИФРОВАНИЯ!
Кохэку медленно моргнула.
На сетчатке ее глаз мгновенно всплыло досье: *Минато Кэнсукэ, пятьдесят два года. Заместитель главы департамента тылового обеспечения Геройского комитета. Бывший чиновник министерства юстиции. Родственники владеют сетью логистических складов в Иокогаме. На балу в «Метрополитен» сидел в третьей ложе слева от председателя.*
– Он прямо сейчас в банкетном зале, – произнесла Коха, глядя на Кацуки. – Пьет шампанское за счет налогоплательщиков.
Бакуго медленно убрал ногу с колена наемника.
Его лицо, перепачканное сажей и кровью, застыло в страшном, мертвом спокойствии. Он повернулся к шести герметичным кейсам, стоявшим на возвышении. Ни один из них не был поврежден — вольфрамовая струна Кохэку и самоубийственный бросок Кацуки перехватили пламя за секунду до катастрофы.
Судно под их ногами содрогнулось.
Корма опустилась еще на полметра. Вода в трюме уже доходила героям до середины бедра, смывая следы крови и гари. Стальные переборки протяжно, стонуще взвыли под колоссальным давлением океана.
– Корабль разламывается надвое, – констатировала Кохэку. – Песчаная банка держит только носовую секцию. Через четыре минуты корма оторвется и уйдет на глубину сорок метров. Кейсы сделаны из сплава с отрицательной плавучестью. Если они утонут, найти их в иле будет невозможно.
– Значит, мы забираем их наверх, – Бакуго нагнулся, подхватывая здоровой рукой сразу два массивных кейса общим весом под восемьдесят килограммов. Мышцы на его спине вздулись канатами, сквозь разорванный китель было видно, как натянулись швы хирургических заплаток вокруг лопатки. – Хватай остальные.
– Моя левая рука держит геометрию оружия, Кацуки. Если я возьму физический вес, я не смогу удерживать трос для подъема.
– Тогда сделай платформу, черт тебя дери! Ты инженер или кто?!
Кохэку прикрыла глаза на одну секунду.
Голова раскалывалась. В висках стучал тяжелый, раскаленный молот — остаточное явление после форсированного мысленного перехвата движений брата. Сосуды на глазном дне пульсировали, перед глазами плыли серые пятна ментального истощения. Доктор в агентстве предупреждала: семьдесят два часа без нагрузок. Она не продержалась и пяти.
Но здесь не было больничной палаты. Здесь была ледяная соленая вода, тонущий сухогруз и сорок килограммов синтетического кошмара, который ни в коем случае не должен был попасть на улицы.
*«Трансформация. Грузовой подъемный лоток. Каркас: легированная сталь с сотовой структурой ребер. Трос: плетеная вольфрамовая лента. Зацеп: четырехлапый анкерный крюк с пневматическим распором».*
Кольцо сорвалось с пальца с протяжным, гулким звоном.
Металл растёкся по воде, жадно вбирая в себя обломки стальной арматуры, плававшие вокруг, подчиняя их чужую, мертвую структуру единой воле своей хозяйки. Через три секунды перед ними покачивался широкий сетчатый поддон, на котором ровно помещались все шесть кейсов с опаснейшим стимулятором.
– Грузи, – выдохнула Кохэку. Голос ее стал глухим, из левой ноздри снова поползла тонкая алая струйка крови, которую она небрежно стерла мокрым рукавом.
Бакуго молча, без лишних ругательств забросил оставшиеся контейнеры на платформу.
Затем он сгреб за шиворот хрипящего наемника со сломанной рукой, швырнул его поверх кейсов, как мешок с тряпьем, и перевел взгляд на сестру:
– Ты выдержишь подъем?
– Мой предел текучести еще не достигнут, – ответила она, хотя колени ее мелко дрожали от нарастающей слабости.
– Врешь, как дышишь. Хватайся за ремень.
Он не стал слушать ее возражений.
Кацуки резко притянул Кохэку к себе здоровой правой рукой, прижимая ее к своему боку железной хваткой, в которой сквозь грубость сквозило отчаянное, звериное желание удержать ее живой любой ценой.
Его сожженная левая рука безжизненно висела, но в правой ладони, отведенной вниз к воде, начал собираться колоссальный заряд.
– АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ: МАКСИМАЛЬНЫЙ ВЫБРОС!
Ударная волна ударила в воду под ними, превращая десятки тонн жидкости в перегретый пар.
Взрыв выбросил их вверх по вертикальной шахте трюма, как снаряд из артиллерийского орудия. Следом за ними, увлекаемая вольфрамовым тросом Кохэку, взмыла платформа с грузом и пленным.
Они пробили остатки перекошенного люка, вылетая в дождливую ночную тьму над гибнущим сухогрузом.
Воздух снаружи показался ледяным после раскаленного ада трюма.
В ту же секунду за их спинами раздался оглушительный треск: корпус «Кэйун-Мару» окончательно переломился по миделю. Кормовая часть судна с грохотом встала вертикально и с протяжным гулом ушла в черную пучину Токийского залива, подняв десятиметровую волну грязной пены.
Кацуки скорректировал траекторию падения серией коротких микровзрывов из сапог, плавно гася скорость, и тяжело рухнул на бетонные плиты причальной стенки порта Тиба.
Кохэку приземлилась рядом, мгновенно опуская грузовую платформу на твердый асфальт.
Металл поддона с тихим шелестом осыпался серым порошком, втягиваясь обратно в ее серебряное кольцо. Ободок на пальце был раскален до предела, кожа под ним покрылась мелкими волдырями ожога, но форма удержалась. Ни единой микротрещины на этот раз не появилось — изотермический отжиг отца доказал свое абсолютное инженерное превосходство.
Кохэку покачнулась, но устояла на ногах, упершись ладонью в холодный бок одного из кейсов.
Тишина порта обрушилась на них тяжелым куполом.
Дождь смывал копоть с их лиц. Вдали, на противоположном берегу залива, сияли золотом небоскребы центрального Токио.
Там все еще гремел бал. Там чествовали героев, пили вино и произносили речи о великом будущем страны. А здесь, на мокром бетоне среди ржавых портовых кранов, стояли двое израненных людей в разорванных вечерних нарядах, пропахших порохом, кровью и соленой морской тиной.
Внезапно ночное небо над пирсом озарилось ровным, изумрудным сиянием.
Воздух задрожал от свиста рассекаемых воздушных потоков. Через секунду на бетон в тридцати метрах от них бесшумно опустилась фигура в разорванном на плечах темно-зеленом смокинге.
Мидория Изуку приземлился на согнутые ноги, мгновенно гася искры Один За Всех, плясавшие по его предплечьям.
Следом за ним из морозного вихря возник ледяной пандус, по которому плавно скользнул Шото Тодороки. Правая рука Тодороки все еще дымилась от остаточного холода, а его безупречный темно-синий пиджак был перепачкан известковой пылью.
– Каччан! Коха-сан! – Мидория бросился к ним, на бегу оценивая масштабы разрушений своими огромными, полными ужаса и облегчения глазами. – Вы живы! Боже мой, твоя рука, Каччан!
– Отвали, Деку, – прохрипел Бакуго, даже не шелохнувшись. Он стоял, широко расставив ноги, привалившись спиной к портовому кнехту, и сплевывал кровь на асфальт. – Не смей ко мне прикасаться своими сопливыми клешнями.
Тодороки подошел ближе, окинув взглядом шесть запечатанных кейсов и стонущего наемника с вывернутой рукой:
– Это весь груз?
– Весь, – ответила Кохэку.
Ее голос звучал ровно, словно она отчитывалась на утренней летучке, хотя лицо было белым, как мел, а пальцы подрагивали от истощения. – Сорок килограммов концентрированного раствора. Ни одной утечки. Контейнеры герметичны.
– Отличная работа, – Шото коротко кивнул. – Советник Минато арестован.
– Как? – Бакуго вскинул голову, его рубиновые глаза яростно сверкнули.
– Он попытался покинуть «Метрополитен» через подземный гараж через десять минут после вашего ухода, – спокойно объяснил Тодороки. – Сказал, что ему нездоровится. Но Киришима перекрыл выезд своей броней, а Мина растворила колеса его лимузина кислотой. Когда он вытащил пистолет с ампулами стимулятора, я вморозил его в пол по самую шею. Детектив Тсукаучи уже изъял его личный терминал. Связь с контрабандистами подтверждена полностью.
Мидория осторожно подошел к Кохэку, протягивая ей чистое сухое полотенце, которое он, видимо, прихватил из раздевалки:
– Коха-сан… Ваш костюм… Ваша мама убьет нас всех.
Кохэку опустила взгляд на свой белоснежный смокинг.
Полы жакета были изодраны арматурой, правый рукав висел на честном слове, левая сторона корсета была покрыта глубокими царапинами от костяных лезвий мутанта, а от благородного белого цвета не осталось и следа — только серая, маслянистая грязь и разводы сажи.
– Мама скажет, что шелк выдержал прямое трение о швеллер и не потерял прочности на разрыв, – невозмутимо отозвалась она, принимая полотенце и прижимая его к разбитой губе. – Это послужит отличной рекламой для ее новой линейки тактической одежды.
Бакуго издал короткий, хриплый смешок, перешедший в приступ сухого кашля.
Он сполз по кнехту вниз, садясь прямо на мокрый бетон и вытягивая обожженные ноги. Боль наконец пробила адреналиновый барьер: его плечи затряслись от колоссального мышечного спазма, обожженная левая рука пульсировала багровым огнем, а клапан в груди щелкал с частотой отбойного молотка.
Мидория мгновенно опустился на колени рядом с ним, достав из кармана полевой медицинский аэрозоль:
– Каччан, не двигайся. Ожог третьей степени. Нужно зафиксировать нервные окончания, пока не начался отек…
– Сказал же… не лезь, – прошипел Бакуго, но сил оттолкнуть руку друга у него уже не было. Он позволил Изуку распылить обезболивающую пену на обугленную кожу предплечья, запрокинув голову назад и глядя в темное небо, сквозь которое наконец-то начали проглядывать холодные утренние звезды.
Кохэку медленно подошла к брату и села рядом с ним прямо на холодный асфальт, поджав под себя забинтованную правую ногу.
Они сидели плечом к плечу.
Два про-героя. Восемнадцатый номер и второй номер великой страны. Их парадная форма была уничтожена, их тела были покрыты ранами, от которых обычные люди восстанавливались месяцами.
Но в воздухе вокруг них больше не было запаха поражения или страха.
– Ты тормозила на подъеме, – не открывая глаз, тихо произнес Бакуго. Его дыхание постепенно выравнивалось под действием охлаждающей пены Мидории.
– Трос был перегружен на сорок процентов, – так же тихо ответила Кохэку, прислонившись затылком к бетонному выступу. – Масса платформы превышала расчетную. Ты закинул туда лишнего человека.
– Я не собирался оставлять свидетеля на дне залива. Он должен дать показания против чиновников комитета.
– Я знаю. Поэтому я увеличила плотность плетения вольфрама.
– Могла бы сделать это быстрее.
– Могла бы. Если бы ты не орал мне в ухо про ангелов-хранителей. Это сбивало частоту мысленного импульса.
Бакуго хмыкнул, скривив разбитые губы в едва заметной, усталой ухмылке:
– В следующий раз я буду орать громче.
– В следующий раз я материализую тебе кляп из пористого чугуна.
Мидория, накладывавший стерильную повязку на пальцы Бакуго, замер, переводя изумленный взгляд с одного на другого. Затем на его лице медленно расплылась та самая широкая, открытая, сияющая улыбка, которая когда-то сделала его Символом Мира.
– Вы потрясающие, – искренне выдохнул Деку. – Вы действительно невероятная команда.
– ЗАТКНИСЬ, ДЕКУ! – синхронно, с абсолютно одинаковой интонацией и яростью в голосе рявкнули кузены, заставив героя номер один испуганно отшатнуться назад.
Тодороки, стоявший чуть поодаль и наблюдавший за этой сценой, лишь тихо покачал головой, пряча руки в карманы брюк:
– Это семейное. Медицина здесь бессильна.
***
Первые лучи восходящего солнца коснулись верхушек сосен в тихом восточном пригороде Мусутафу около шести утра.
Тяжелый правительственный бронетранспортер Сил самообороны с мигалками береговой охраны медленно затормозил у ворот дома семьи Хара. Металлические трапы опустились с глухим лязгом, вспугнув воробьев, сидевших на телефонных проводах.
Из машины вышли двое.
Они напоминали солдат, вернувшихся из многомесячного окружения. Бинты покрывали руки и шеи, одежда висела лоскутами, шаги были медленными и тяжелыми. Бакуго опирался здоровой рукой на плечо Кохэку, а она держала его за пояс, принимая на себя часть его веса при каждом шаге по гравийной дорожке.
Дверь мастерской на первом этаже распахнулась еще до того, как они подошли к крыльцу.
На пороге стояли четверо.
Кенджи Хара держал в руках огромный разводной ключ, который он, судя по всему, машинально сжимал последние три часа, пока слушал экстренные выпуски новостей по радио. Рядом с ним Масару Бакуго нервно теребил край своего фартука, смахивая слезы облегчения из-под очков.
А впереди стояли сестры.
Бакуго Мицуки и Хара Ритсу.
Обе женщины были одеты в строгие домашние кимоно, волосы были убраны, лица застыли каменными масками высшей степени материнского гнева.
Кацуки остановился в пяти шагах от крыльца, дерзко вздернув подбородок, хотя его веки слипались от смертельной усталости, а правое плечо мелко подрагивало:
– Ну? – прохрипел он. – Начинайте. Мы сорвали бал. Мы утопили сухогруз. Мы арестовали советника министерства. И мы уничтожили ваши чертовы костюмы. Давайте, бейте. Только по левому боку не попадите — там ребра треснули.
Мицуки сделала три быстрых шага вперед.
Она не стала замахиваться. Она подошла вплотную, посмотрела в налитые кровью рубиновые глаза сына, затем перевела взгляд на Кохэку, чье бледное лицо было покрыто слоем пороховой гари.
Женщина медленно подняла руки.
Ее сильные, пахнущие глицерином ладони легли на плечи Кацуки — бережно, обходя бинты и ожоги, с той невероятной, щемящей нежностью, которую она позволяла себе проявлять только тогда, когда грань между жизнью и смертью была пройдена.
Она притянула сына к себе, уткнувшись лбом в его перепачканную ключицу, и тихо, хрипло выдохнула:
– Живой, балбес. Господи… живой.
Бакуго замер. Его тело на секунду напряглось, но затем он медленно, неловко опустил здоровую руку на спину матери, сжимая плотную ткань ее кимоно в кулаке. Он ничего не сказал. Только закрыл глаза, шумно втянув носом знакомый запах домашнего уюта.
Ритсу подошла к Кохэку.
Мать молча окинула взглядом изуродованный смокинг дочери. Ее пальцы коснулись глубоких борозд на серебряном корсете, провели по разорванному шелку на рукаве, затем поднялись к лицу Кохэку, стирая полосу сажи со скулы.
– Швы разошлись по левому боку, – негромко, ровным голосом произнесла Ритсу.
– Да, мама, – тихо ответила Кохэку. – Натяжение превысило четыреста ньютонов при подъеме платформы.
– Кевларовые стропы выдержали?
– Полностью. Ни одного разрыва волокна.
– Хорошо, – мать едва заметно кивнула, и в глубине ее янтарных глаз, столь похожих на глаза дочери, вспыхнула бездонная, тихая гордость мастера. – Значит, лекала были верными. В следующий раз я усилю строчку титановой нитью в четыре сложения. А теперь снимай это рванье. Ванна набрана. Отец протопил печь.
Кенджи Хара молча подошел к дочери, забрал у нее тяжелую сумку с остатками тактического снаряжения и положил свою широкую, мозолистую ладонь ей на затылок:
– Кольцо цело, дочка?
Кохэку подняла левую руку.
Серебряный ободок тускло блеснул в лучах утреннего солнца. Металл был чистым, гладким, без единой трещины. Он выдержал колоссальное давление, выдержал жар пламени и холод океана, сохранив свою идеальную геометрию.
– Цело, папа. Кристаллическая решетка стабильна.
– Вот и славно, – Кенджи мягко подтолкнул ее к дому. – Железо, прошедшее правильный отжиг, не ломается. Оно только становится крепче. Идите в дом. Завтрак остывает.
***
Через час в мансардной столовой дома Хара царило то особое, благословенное затишье, которое наступает только после великих бурь.
За широким деревянным столом сидела вся семья.
На столе дымились огромные миски с горячим мисо-супом с тофу и грибами, стояли тарелки с жареной рыбой, маринованным имбирем и целая гора свежесваренного риса.
Кацуки, переодетый в чистые, мягкие домашние штаны и безразмерную футболку своего отца, ел с той первобытной, ненасытной яростью, которая появлялась у него после тяжелых боев. Он орудовал палочками одной правой рукой, сметая рис порция за порцией, пока Мицуки молча подкладывала ему лучшие куски рыбы, не произнося ни единого упрека.
Кохэку сидела напротив, укутанная в толстый шерстяной плед поверх домашнего хлопкового платья.
Ее пшеничные волосы были чисто вымыты и свободно падали на плечи, влажные пряди подсыхали на утреннем сквозняке. Она медленно пила горячий чай с чабрецом, слушая, как отец и дядя Масару негромко спорят о настройках системы охлаждения для нового патрульного мотоцикла.
На настенном телевизоре без звука шли экстренные новости.
На экране мелькали кадры ночного порта Тиба, оцепление полиции, лица арестованного советника Минато и запечатанные контейнеры со стимулятором. А затем на экране появилась официальная фотография с вчерашнего бала: сцена «Метрополитен», ослепительные огни софитов, несокрушимый Символ Мира Деку и стоящий рядом с ним Великий Бог Взрывного Убийства Динамайт