Двоюродная сестра
Температура отжига
Бакуго не протянул ей руку ладонью вверх. В его словаре жестов открытая ладонь означала либо готовность выдать детонационный залп, либо унизительную жалость, которую он презирал сильнее, чем злодеев высшей категории.
Вместо этого он резко, по-хозяйски сгреб Кохэку за предплечье левой руки — чуть выше запястья, где под белой тканью куртки бешено колотился пульс, — и рывком вздернул ее на ноги.
Земля под подошвами Кохэку качнулась. Ее колени предательски подогнулись от резкого перепада давления в сосудах, но Кацуки не дал ей упасть. Он держал ее мертовой хваткой, плечом принимая на себя добрую треть ее веса, пока она не нащупала устойчивую точку опоры на своей целой, левой ноге.
– Не смей раскисать, – прохрипел Бакуго прямо ей в ухо.
От него несло паленым железом, едким порохом и кровью. Из-под остатков его маски сочилась темная струйка, пачкая пепельные волосы, а грудная клетка ходила ходуном с присвистом, выдававшим предельную перегрузку сердечного импланта.
– Я не раскисаю, – так же тихо, пересохшими губами ответила Кохэку. – У меня просто… временное смещение центра тяжести.
– Смещение у нее, – огрызнулся Кацуки, но хватку не ослабил ни на миллиметр. – Замолчи и дыши. У тебя из носа хлещет так, будто тебе туда лом забили.
Кохэку медленно подняла правую руку в разодранной перчатке, коснулась разбитой дужки очков и сорвала их с лица. Пластиковая оправа была оплавлена, уцелевшая линза покрылась сетью паутинных трещин. Она сунула искалеченный прибор в набедренный карман, часто моргая: мир вокруг расплывался в багрово-серое марево из-за лопнувших капилляров в глазах.
Внизу, под их покореженным мостиком, с грохотом рухнула искореженная дверь пультовой.
– Бакубро! Коха-сан! – донесся снизу раскатистый, дрожащий от облегчения крик Киришимы.
Красный Бунтарь первым взлетел по винтовой лестнице, перепрыгивая через три ступени. Его плечи были исчерчены следами от свинцовых пуль, комбинезон на боку обуглился, но каменная броня уже полностью втянулась под кожу. За ним, скользя по перилам на тонком слое кислоты, неслась Мина, а следом по воздуху, цепляясь лентами за перекрытия, летели Серо и волочивший ноги Каминари.
– Живы! – Мина затормозила перед ними, едва не впечатавшись в покореженную балку, и всплеснула руками. – О господи, на вас живого места нет! Каччан, ты выглядишь как угольный брикет! А ты… Коха, боже мой, кровь!
Она суетливо полезла в подсумок за гемостатическими губками, но Бакуго лишь яростно оскалился, выставив вперед локоть уцелевшей руки.
– Отвалите, мелкие сошки! Гражданские где?!
– Все двадцать восемь человек выведены через восточный шлюз, – отрапортовал Серо, приземляясь рядом и ловко подхватывая за шкирку шатающегося Каминари. – Скорая уже принимает людей. Денки вырубил резервные генераторы, пожарные расчеты заливают шлаковые отвалы снаружи. Там весь холм светится, как новогодняя елка, бро. Твой залп из космоса видно было!
– Они целы, – выдохнула Кохэку, и плечи ее под белой курткой заметно опустились.
Она попыталась сделать шаг вперед, но стоило ей перенести вес на правую ногу с растянутыми связками, как тело повело вбок. Кацуки дернул челюстью, перехватил ее поперек талии тяжелой закопченной рукой и буквально поволок к служебному лифту.
– Я могу идти сама, Кацуки, – запротестовала она, хотя перед глазами все еще плясали черные круги.
– Заткнись и переставляй копыта, пока я тебя через плечо не перекинул, – оборвал он без малейших церемоний. – Ты весишь как мешок с перьями, а понтов на дивизию тяжелой артиллерии. Киришима, подбери ее второй ботинок, если он там не расплавился.
– Сделаю, бро! – бодро отозвался Эйджиро, спешно оглядывая настил мостика.
Выход из разрушенного цеха напоминал кадры военной хроники.
Свежий ночной воздух ударил в лицо после раскаленной домны, словно ушат ледяной воды. Кохэку судорожно вдохнула, закашлявшись от резкого контраста температур.
Территория завода была оцеплена тремя кольцами: тяжелые броневики спецназа, мигающие сине-красные огни десятка карет скорой помощи, пожарные гидранты, ревущие насосами, и сотни объективов репортерских камер, которые полиция с трудом удерживала за полосатыми лентами ограждения.
Стоило фигурам Бакуго и Кохэку показаться из пролома в воротах, как толпа журналистов взорвалась синхронным ревом:
– Сэр Динамайт! Это была скоординированная атака Фронта?!
– Кто эта девушка рядом с вами?! Это новый стажер вашего агентства?!
– Про-герой Коха, прокомментируйте использование летальных тепловых мощностей над промышленным сектором!
Кацуки даже не повернул головы. Он лишь вскинул свободную руку в разорванной перчатке и сжал ее в кулак, вокруг которого с сухим треском проскочила цепочка микродетонаций. Звук был не громче выстрела стартового пистолета, но в толпе репортеров мгновенно наступила гробовая тишина. Все прекрасно знали: если Динамайт искрит ладонью без предупреждения, следующий вопрос может закончиться визитом к челюстно-лицевому хирургу.
– Капитан, – Бакуго остановился перед командиром полицейского оцепления, который подбежал к ним с медицинским термоодеялом в руках. – Упакуйте тех четверых в цехе в блокираторы причуд пятого класса. Главарь спекся, его в ожоговый блок под конвоем.
– Так точно, сэр! Бригада парамедиков готова принять вас…
– Мы едем в агентство, – отрезал Кацуки.
– Но ранения…
– Я сказал — в агентство! – рявкнул он с такой силой, что офицер рефлекторно отступил на шаг. – Живо подогнали броневик сопровождения!
Кохэку слабо тронула его за локоть.
– Кацуки. Твой наруч разорван, осколки кожуха могли повредить лучевой нерв. Тебе нужен рентген.
Бакуго скосил на нее налитый кровью рубиновый глаз.
– Твое кольцо треснуло, умница. Если ты сейчас попытаешься материализовать хотя бы зубочистку, твои мозги вытекут через уши. Так что закрой рот и лезь в гребаную машину.
***
Медицинский блок агентства «Динамайт» напоминал полевой госпиталь элитного спецподразделения. Здесь не пахло цветами или домашним уютом — только медицинским спиртом, антисептиками и холодным озоном от аппаратов искусственной регенерации тканей.
Главный врач агентства, пожилая женщина с причудой клеточного ускорения, методично срезала остатки форменной куртки с плеча Кохэку.
– Множественные разрывы капилляров носоглотки, баротравма первой степени, перенапряжение проводящих путей коры головного мозга, – сухо перечисляла она, пока ассистентка меняла компрессы с охлаждающим гелем на висках девушки. – Если бы вы удерживали этот ваш вольфрамовый сплав еще четыре секунды, мисс Хара, мы бы сейчас констатировали микроинсульт.
Кохэку сидела на краю смотровой кушетки, выпрямив спину. На ней остался только темный топ, покрытый пятнами копоти, и нижняя часть формы. Ее длинные пшеничные пряди были распущены и влажными волнами падали на ключицы: медсестра смыла с них серую цеховую пыль.
– Структура сплава требовала непрерывной динамической корректировки, – негромко, хриплым голосом ответила Коха. – Рений обладает высокой температурой плавления, но склонен к хрупкости при быстром остывании. Мне приходилось держать кристаллическую решетку в постоянном напряжении.
– Мне плевать на рений, девочка, – отрезала врач, всаживая ей в плечо шприц-пистолет с восстановительной сывороткой. – Твоему мозгу нужен покой минимум семьдесят два часа. Никаких мысленных трансформаций. Никаких карабинов, никаких спиц. Даже если на тебя нападет бешеный таракан — дави его тапком.
Кохэку опустила взгляд на левую руку.
Пальцы в тонких белых бинтах слабо подрагивали. На среднем пальце тускло блестело ее оружие — базовое серебристое кольцо. Но теперь его поверхность не была идеально гладкой. По диагонали, пересекая микрогравировку проводников, шла тончайшая, черная, как волосок, трещина термической усталости. Металл словно замерз, отказываясь отзываться на мысленные импульсы. Металлическая память формы была повреждена.
На соседней кушетке, отгороженной полупрозрачной ширмой, раздался яростный рев:
– ДА НЕ ТРОГАЙ ТЫ ЭТУ ДРЯНЬ! ОНА САМА ОТВАЛИТСЯ!
– Сэр Динамайт, если я не удалю запекшуюся ткань, начнется некроз краев раны! – донесся испуганный, но твердый голос молодого хирурга.
– Я САМ СЕБЕ СДЕЛАЮ НЕКРОЗ, ЕСЛИ ТЫ ЕЩЕ РАЗ ТКНЕШЬ В МЕНЯ ЭТИМ ПИНЦЕТОМ!
Кохэку тяжело вздохнула, сползла с кушетки, проигнорировав протестующий возглас врача, и босиком шагнула за ширму.
Бакуго сидел на операционном столе, сжав зубы так, что на висках пульсировали вены. Его торс был сплошным полем битвы: свежие ожоги второй степени от раскаленного пара пылали багровым на ребрах, а прямо над старым хирургическим рубцом на сердце кожа вздулась пузырями. Хирург в резиновых перчатках замер в полуметре, держа в руках зажим с антисептической губкой и боясь подойти ближе к искрящему пациенту.
Кохэку молча подошла, забрала зажим из рук опешившего доктора и встала вплотную к брату.
– Чего надо? – огрызнулся Бакуго, но искры на его ладонях погасли.
– Сиди смирно, – спокойно произнесла она.
Ее движения были точными, выверенными до миллиметра. Она прижала пропитанную обезболивающим составом губку прямо к обожженному краю раны на его ключице.
Кацуки дернулся, глухо зарычал сквозь зубы, пальцы его ног сжались, впиваясь в металлическую подножку стола, но он не оттолкнул ее. Он лишь тяжело, хрипло дышал ей в макушку, пока Кохэку методично, миллиметр за миллиметром очищала поврежденную кожу от нагара и обрывков сгоревшей ткани.
– Руки дрожат, – проворчал он через минуту, когда первая волна боли отступила под действием анестетика.
– У меня тремор от перегрузки рецепторов, – ровно отозвалась Коха, не поднимая глаз. – Но точности достаточно, чтобы не содрать тебе лишний слой эпидермиса. Потерпишь. Не на войне.
Бакуго хмыкнул, откинув голову назад и уставившись в белый потолок операционной.
– На войне было проще.
Кохэку замерла на долю секунды. Ее пальцы в бинтах крепче сжали стальной зажим.
– Проще?
– Там не надо было думать о тридцати тоннах перекрытий и о том, что какая-то сопливая комиссия спросит за выбитые окна, – глухо произнес он. В его голосе не было привычного бешенства — только та страшная, выжженная пустота, которая иногда прорывалась наружу, когда адреналин покидал кровь. – Там была одна цель. Стереть тварь в порошок. А здесь… ты держишь этот чертов желоб, твои глаза лопаются от давления, а я должен рассчитывать мощность залпа так, чтобы не сдуть к чертям собачьим тех инженеров за стеклом. Ненавижу полумеры.
– Это не полумеры, Кацуки, – Кохэку наложила на рану стерильную дышащую повязку и зафиксировала края пластырем. – Это называется контроль. Разрушить все вокруг может любой идиот с достаточным количеством взрывчатки. Сохранить жизни там, где все должно было сгореть — вот за это тебе платят жалованье героя номер два.
– Плевать мне на их жалованье!
– Знаю. Тебе нужно первое место.
Она закончила перевязку, отложила инструмент на металлический лоток и посмотрела ему в лицо.
Их взгляды встретились в тишине операционной. Два осколка одной семейной породы. Оба переломанные, оба упрямые до потери инстинкта самосохранения, оба пахнущие войной, которая закончилась на бумаге, но продолжала тлеть у них под кожей.
Дверь в предоперационную распахнулась без предупреждения.
– Эй, калеки! – в проем просунулась взъерошенная голова Киришимы. За его спиной маячили Мина с огромным бумажным пакетом из круглосуточной пекарни и Каминари, увешанный банками с холодным энергетическим чаем. – Док сказала, вас можно не хоронить! Мы притащили углеводы и мясо! Бакубро, твоя мама звонила уже шесть раз на общий коммутатор агентства. Дежурный диспетчер чуть не уволился от страха!
Кацуки мгновенно подобрался, и его лицо снова перекосило от свирепой ярости:
– СТАРАЯ КАРГА! Я ЖЕ СКАЗАЛ ЕЙ НЕ ТРЕЗВОНИТЬ НА СЛУЖЕБНЫЙ!
– Она сказала, – робко добавил Каминари из-за плеча Киришимы, – что если ты через два часа не будешь в Мусутафу на восточной окраине, она лично приедет сюда на полицейском эвакуаторе и увезет тебя в багажнике. Вместе с твоей сестрой.
В палате воцарилась тишина. Бакуго медленно опустил плечи, издал долгий, вибрирующий стон чистейшей экзистенциальной тоски и уронил лицо в ладони.
– Убейте меня, – пробормотал он сквозь пальцы. – Просто вколите мне двойную дозу морфия и заприте в морге. Я не поеду туда.
– Поедешь, – спокойно сказала Кохэку, натягивая на плечи чистую серую толстовку с эмблемой агентства, которую ей протянула медсестра. – И я поеду. Моему кольцу нужен отжиг. А единственный человек в этой префектуре, у которого есть муфельная печь с контролируемой средой аргона — это папа.
***
Предрассветный туман стелился над тихими улицами восточного пригорода Мусутафу, цепляясь за ветви цветущей сакуры и вывески сонных лапшичных.
Тяжелый черный служебный внедорожник агентства «Динамайт» затормозил у ворот дома семьи Хара с глухим скрипом тормозных колодок. За рулем сидел Киришима — единственный, кому Бакуго доверил управление своей машиной в таком состоянии. На заднем сиденье всю дорогу стояла гробовая тишина: Кацуки спал, откинув голову на стекло и скрестив руки на груди, а Кохэку неподвижно смотрела на мерцающие огни пригорода, баюкая на коленях перебинтованную левую руку.
Когда мотор заглох, боковая дверь гаража на первом этаже уже была распахнута.
Из освещенного желтым светом проема мастерской падал широкий прямоугольник на асфальт. Там, в ореоле пара от сварочного аппарата, стоял Кенджи Хара. Он был в своем неизменном брезентовом комбинезоне, поверх которого был надет толстый кожаный фартук кузнеца. В руках отец Кохэку держал тяжелые кузнечные клещи с длинными рукоятями.
Рядом, прислонившись к верстаку и нервно постукивая по металлической столешнице ногтями с идеальным маникюром, стояла Ритсу. Ее пшеничные волосы были собраны в небрежный пучок, закрепленный двумя стальными портновскими спицами, а на плечах поверх домашнего кимоно висел рабочий жилет с карманами под лекала.
А на деревянных ступенях крыльца, скрестив ноги и держа в руках огромную эмалированную миску с очищенными яблоками, сидела Бакуго Мицуки. Чуть поодаль, в тени навеса, Масару Бакуго тихо протирал ветошью фары старого отцовского мотоцикла Кацуки, бросая испуганные взгляды на жену.
Дверь внедорожника открылась.
Бакуго вывалился наружу первым. Он шел тяжело, чуть припадая на правую ногу, плечи были замотаны медицинским эластичным бандажом, поддерживающим ключицу.
Мицуки поднялась со ступеней медленно, с грацией сытой тигрицы, вышедшей на тропу войны. Яблоко в ее пальцах хрустнуло, когда она сжала кулак.
– Явился, – произнесла она голосом, от которого у сидевшего за рулем Киришимы мороз продрал по коже. – Герой всея Японии. Спаситель чугунолитейной промышленности.
Кацуки остановился в трех шагах от нее, дерзко вздернув подбородок, хотя под его глазами залегли глубокие черные тени:
– Начинай орать, старая карга. Чего замолчала? Давай, расскажи мне про испорченный завтрак и про то, какой я неблагодарный выродок!
Мицуки сделала шаг вперед. Ее рука метнулась молниеносно.
Киришима в машине зажмурился, ожидая привычного семейного хука справа.
Но удара не последовало.
Тяжелая, теплая ладонь Мицуки легла на затылок сына, пальцы запутались в его пепельных, пахнущих гарью волосах и с силой притянули его голову вниз, утыкая лбом в ее плечо. Вторая рука женщины сомкнулась на его здоровой лопатке в коротком, удушающем объятии, в котором ярости было ровно столько же, сколько слепого, животного материнского страха.
– Идиот, – глухо выдохнула она ему в макушку. Ее голос дрогнул всего на долю секунды, но тут же снова обрел привычную стальную твердость. – Какой же ты клинический, непроходимый идиот, Кацуки. Триста тонн расплава… Ты хоть раз в жизни можешь просто вызвать гребаную вертолетную поддержку?!
Бакуго замер. Его тело на секунду одеревенело, пальцы рефлекторно дернулись, но он не стал вырываться. Он лишь уткнулся носом в плотную ткань ее кардигана, пахнущего яблоками и домашним мылом, и неразборчиво проворчал:
– Вертолеты там не прошли бы по высоте сводов…
– Заткнись, балбес, – Мицуки отпустила его, отвесив короткий, чисто символический подзатыльник по здоровому плечу, и резко повернулась к машине: – Коха! Вылезай, горе луковое.
Кохэку уже вышла из автомобиля, опираясь на плечо подоспевшего Киришимы.
Ритсу подошла к дочери молча. Никаких объятий, никаких слез. Ее янтарно-красные глаза с профессиональной безжалостностью просканировали фигуру Кохэку от растрепанных волос до перебинтованного бедра.
– Толстовка велика на три размера, – констатировала мать, и ее сухие тонкие пальцы коснулись подбородка дочери, приподнимая ее лицо к свету фонаря. – Сосуды склер повреждены. Кровоизлияние в носоглотке. Левая рука на перевязи.
– Костюм подлежит восстановлению, мама, – тихо сказала Кохэку. – Я сохранила композитные вставки.
– Плевать мне на костюм, – резко оборвала Ритсу. В ее голосе звенел металл, в точности как у старшей сестры, но глаза оставались абсолютно сухими. – Я сошью новый за полтора дня. А вот твою дурную голову мне заново не собрать. Снимай кольцо. Живо. Отец уже час держит печь на шестистах градусах.
Кенджи Хара молча посторонился, пропуская дочь в глубь мастерской.
В глубине гаража, среди разобранных двигателей и стоек с инструментами, тускло гудела небольшая промышленная электропечь. Сквозь кварцевое смотровое окошко было видно ровное, вишнево-оранжевое свечение раскаленной камеры.
Кохэку подошла к верстаку. Ее пальцы плохо слушались, но она медленно, миллиметр за миллиметром стянула серебряный ободок со среднего пальца левой руки. Без оружия ее рука казалась неестественно легкой, почти чужой.
Она положила кольцо на чистый стальной лист.
Кенджи подошел ближе, поправил очки в проволочной оправе и взял кольцо пинцетом с длинными губками. Он поднес металл к свету настольной лампы, придирчиво рассматривая микротрещину через мощную лупу.
– Нагрев был неравномерным, – констатировал отец низким, спокойным голосом, который действовал лучше любого успокоительного. – Твой сплав вольфрама с рением взял на себя тепловой удар в тысячу четыреста градусов, а кольцо на пальце оставалось при температуре тела. Возник градиент напряжений. Молекулярная сетка поплыла по линии кристаллизации проводников.
– Его можно восстановить? – тихо спросила Коха.
Кацуки, который зашел следом за ней и теперь стоял, прислонившись здоровым плечом к подъемнику, фыркнул:
– Да переплавь ты его в чертям и сделай нормальный кастет! Напридумывала себе ювелирных изделий…
– Замолчи, Кацуки, – не оборачиваясь, бросил Кенджи. Тон механика был настолько ровным и непререкаемым, что Бакуго действительно прикусил язык, лишь недовольно дернув щекой. – Твоему отцу я карбюратор перебрал, теперь твоя очередь. Садись на ящик и не мешай.
Отец повернулся к дочери:
– Металл не умер, Коха. Он просто устал. В нем накопилась остаточная деформация от твоих мыслей. Если охладить его слишком быстро — он расколется при первой же попытке создать клинок. Если перегреть — сотрется память формы. Нам нужен изотермический отжиг. Шестьсот пятьдесят градусов, выдержка два часа, затем медленное остывание вместе с печью до утра.
Кенджи аккуратно уложил поврежденное кольцо на керамическую подложку и длинными клещами отправил его в светящееся нутро муфельной печи. Тяжелая заслонка опустилась с глухим стуком, отрезая раскаленный металл от внешнего мира.
– А теперь, – отец снял кожаные рукавицы и посмотрел на дочь своими ясными, лишенными ярости янтарными глазами, – тот же самый протокол применяется к тебе. И к твоему брату. Покой. Тепло. Никаких резких движений. Идите наверх. Ритсу сварила бульон.
***
На широкой деревянной веранде мансардного этажа было тихо.
Утреннее солнце наконец пробило слой тумана, заливая крыши Мусутафу мягким золотистым светом. Внизу, в мастерской, тихо постукивал молоток Масару — они со свояком проверяли зазоры клапанов на мотоцикле. Из кухни доносился приглушенный звон фарфора и негромкие, редкие реплики двух сестер, которые наконец перестали кричать и теперь молча пили чай, изредка проверяя датчики температуры на муфельной печи внизу.
Киришима уехал два часа назад, забрав с собой пустые термосы и обещание заглянуть на следующей неделе.
Кохэку сидела на деревянном настиле, вытянув ноги и укутавшись в большой шерстяной плед. Ее длинные пшеничные пряди были заплетены матерью в одну простую, свободную косу, лежавшую на груди. В руках она держала толстостенную кружку с горячим бульоном, вдыхая пар, пахнущий имбирем и зеленым луком.
Рядом, спиной к деревянной опоре навеса, сидел Кацуки.
Его торс был туго забинтован свежими медицинскими повязками, на нем были широкие домашние штаны отца Кохэку — чуть коротковатые в лодыжках, но свободные в бедрах. Правая рука его покоилась на колене, ладонь была чистой, отмытой от сажи, но кожа вокруг старых шрамов казалась неестественно белой на фоне свежих солнечных лучей.
Он молчал уже почти сорок минут. Для Бакуго Кацуки сорок минут молчания были равносильны клинической смерти.
– Папа сказал, остывать будет до полудня, – нарушила тишину Кохэку. Ее голос звучал все еще хрипло, но дыхание выровнялось. – Кристаллическая решетка восстановится на девяносто шесть процентов. Остальные четыре процента придется добирать ментальной калибровкой.
Кацуки скосил на нее рубиновый глаз.
– Твой старик слишком много возится с железом.
– Это не просто железо, Кацуки. Это проводник моей причуды.
– Да плевать, – он шумно выдохнул сквозь зубы, запрокинув голову к дощатому потолку. – Оружие — это просто продолжение руки. Если рука дерьмо, никакой вольфрам тебе не поможет.
– Моя рука вчера удержала поток, – спокойно напомнила она.
– На пределе, – жестко отрезал он. – Ты была в шаге от того, чтобы твоя черепушка треснула прямо там. Думаешь, я не видел, как ты падала?
Кохэку медленно повернула к нему лицо. Янтарные глаза, в которых багровые прожилки лопнувших сосудов начали бледнеть, смотрели на него без страха и без вызова — с той чистой, хирургической ясностью, которая всегда выводила его из себя.
– Ты тоже был в шаге. Твой наруч разнесло внутренним давлением. Если бы осколок пошел на два сантиметра глубже, он перебил бы подключичную артерию. Твое сердце выдержало только потому, что ты сместил вектор отдачи в последнюю долю секунды.
Кацуки оскалился, его челюсти сжались:
– Я рассчитывал отдачу!
– Нет, братец. Ты не рассчитывал. Ты просто упрямо отказался сдыхать. Как и всегда.
Бакуго замер. В воздухе между ними на мгновение запахло озоном, но вспышки не последовало. Он медленно опустил голову, глядя на свои мозолистые, обожженные пальцы.
– На войне… – глухо начал он, и в утренней тишине этот голос прозвучал странно, почти чуждо. – Когда меня штопали… когда эта тварь Шигараки пробила мне грудь… Я ничего не видел. Была только темнота и этот гребаный холод. Как будто тебя засунули в морозильник и выкачали весь воздух.
Кохэку молчала. Она не двигалась, даже дыхание ее замерло, чтобы не спугнуть эту редкую, страшную искренность, которая случалась с ним раз в несколько лет.
– А потом, – Кацуки сжал кулак, и сухожилия на его предплечье натянулись белыми канатами, – в этой темноте что-то дернуло. Тонкая, мерзкая, звенящая нитка. Как будто кто-то долбил по наковальне в соседней комнате. Четкий, сухой ритм. Раз-два. Раз-два. Никаких взрывов. Просто геометрия.
Он повернул голову и посмотрел прямо на нее. В глубине его рубиновых зрачков тлело то самое первобытное, несгибаемое пламя, которое не смогли затушить ни смерть, ни Все за одного.
– Это была ты, Коха. Твоя дурацкая связь. Ты сидела в своем резервном секторе за двести километров и долбила мне в мозги своими чертежами.
– Я держала периметр, – тихо ответила Кохэку. – Если бы я потеряла концентрацию, рухнул бы весь южный сектор эвакуации. Мне нужно было знать, что ты еще функционируешь.
– «Функционируешь», – передразнил он с кривой, злой усмешкой. – Чертов биоробот. Но эта нитка… она не дала мне провалиться глубже. Я разозлился. Подумал: какого хрена эта зануда указывает мне, как держать строй, когда я тут подыхаю?!
– И ты выжил, чтобы наорать на меня лично.
– Именно, – Бакуго откинулся назад, закрывая глаза. – И вчера… в цехе. Когда ты бросила этот желоб… Я почувствовал ту же самую дрянь. Ты вбила мне в виски координаты так, будто приколотила их гвоздями. Мне даже думать не пришлось. Тело само пошло по твоей параболе.
Кохэку сделала маленький глоток остывающего бульона. Тепло разливалось по телу, снимая тупую боль в затылке.
– Это называется резонанс, Кацуки. Мы разные. Ты — энергия, я — форма. Чистая энергия без формы разрушает все вокруг и сжигает сама себя. А форма без энергии — это просто кусок мертвого, холодного железа на верстаке.
– Хватит философствовать, тошнит, – проворчал он, но в его тоне не было прежней злости.
Кацуки потянулся к деревянному подносу, стоявшему между ними, взял дольку очищенного яблока и с хрустом вонзил в нее зубы.
– В субботу, – внезапно произнес он, жуя, – я не надену китель с золотыми эполетами. Передай своей матери. Если она пришьет туда хоть одну блестящую хреновину, я сожгу его прямо на церемонии.
– Мама уже заменила золото на матовый титан, – спокойно ответила Кохэку. – Вороненый металл, цвет мокрого асфальта. Скрытые компенсаторы натяжения под лопатками. Ты даже не почувствуешь ткань при движении.
Бакуго замер с яблоком во рту. Он смерил ее подозрительным взглядом:
– Вы сговорились?
– Мы семья, Кацуки. Мы не сговариваемся. Мы просто знаем пределы прочности друг друга.
Внизу, в мастерской, раздался протяжный, чистый звон зуммера муфельной печи. Цикл изотермического нагрева завершился. Началась фаза медленного, контролируемого остывания. Металл внутри преображался, сбрасывая внутреннее напряжение, возвращая атомы на их законные места в кристаллической решетке.
Кохэку опустила взгляд на свои забинтованные пальцы.
Боль уходила. Медленно, неохотно, уступая место глубокой, целительной усталости. Через пару дней трещина затянется. Она снова наденет кольцо, снова выйдет на патрулирование прибрежного сектора, снова будет рассчитывать углы рикошета и плотность брони на экранах своих очков.
А он снова будет взрывать небеса над Мусутафу, оставляя за собой шлейф порохового дыма и спасенных жизней, упрямо пробивая дорогу к вершине мира.
Они были выкованы в одном горне, закалены одной войной и связаны кровью двух свирепых сестер, чья воля могла гнуть балки без всяких причуд.
Кацуки доел яблоко, смахнул крошки со штанов и тяжело поднялся на ноги. Он потянулся, его позвоночник хрустнул серией сухих щелчков, а из пор на плечах поднялось крошечное, полупрозрачное облачко пара.
– Я спать, – бросил он, направляясь к балконной двери. – Разбудите к вечеру. Если старая карга начнет орать раньше четырех — скажи, что я умер.
– Не скажу, – отозвалась Кохэку, глядя