Двоюродная сестра
Калибровка внутренних напряжений
Полуденное солнце заливало восточный пригород Мусутафу тяжелым, маслянистым теплом. В воздухе, неподвижно зависшем над асфальтом гаражного двора, пахло перегретым рубероидом, дизелем и пыльной листвой старой акации, росшей у забора.
Внизу, в полумраке мастерской Кенджи Хары, было прохладно. Гудение охлаждающих контуров муфельной печи сменилось тихим, размеренным пощелкиванием остывающего шамотного кирпича.
Кохэку сидела на низком деревянном табурете около верстака, подобрав под себя здоровую левую ногу. Ее правое бедро, перетянутое свежей компрессионной повязкой, приятно холодил ментоловый гель, снявший острую боль в разорванных связках. Она сменила грязную форму на свободные серые льняные брюки и темно-синюю хлопковую футболку с закатанными рукавами, на которых все еще темнели пятна от мази против ожогов.
Ее пшеничные волосы, обычно заколотые сложной системой титановых шпилек, свободно спадали на спину, и только тонкие передние пряди были убраны за уши. Янтарные глаза, избавившиеся от багровой сетки лопнувших сосудов, внимательно следили за стрелкой аналогового термометра на передней панели печи.
Двадцать два градуса. Комнатная температура достигнута.
Отец стоял рядом, методично протирая ветошью длинные стальные щипцы с термостойкими губками. Лицо Кенджи было спокойным, сосредоточенным, глубокие морщины вокруг рта казались высеченными из серого песчаника.
– Градиент охлаждения — полтора градуса в минуту, – произнес он, не поворачивая головы. – Идеальная кривая. Никаких термических ударов, никакого сквозняка. Если кристаллическая решетка не встала на место, значит, металлургия как наука была придумана шарлатанами.
– Металлургия не шарлатанство, пап, – негромко отозвалась Кохэку. – Но моя причуда оперирует не только атомами. Она оперирует памятью формы. Если я в момент взрыва подумала о распаде, решетка могла зафиксировать это состояние как базовое.
– Железо умнее твоих мыслей, дочка, – Кенджи щелкнул замком заслонки и плавно потянул тяжелую чугунную дверцу на себя. – Мысли приходят и уходят. А сплав помнит только температуру и давление.
Внутри камеры на белой керамической подставке покоился узкий серебристый ободок.
Свет неоновых ламп мастерской упал на металл. Черная волосяная трещина, пересекавшая микрогравировку проводников, исчезла. Поверхность кольца снова казалась шелковистой, матовой, без единой щербинки. Но металл больше не выглядел холодным — от него исходило слабое, едва уловимое сероватое мерцание, похожее на рябь на поверхности глубокой воды.
Кенджи аккуратно подцепил кольцо пинцетом и опустил его на мягкую замшевую салфетку перед дочерью.
– Проверяй.
Кохэку глубоко вздохнула. Ее пальцы, все еще стянутые на кончиках тонкими полосками фиксирующего пластыря, медленно потянулись к салфетке.
Когда холодный металл коснулся подушечки ее среднего пальца, нервную систему прошил короткий, резкий разряд статического электричества. В висках заломило — не от боли, а от знакомого ощущения обратной связи, будто в глубине черепной коробки щелкнул тумблер.
Она плавно натянула кольцо на палец левой руки. Ободок сел идеально, охватив фалангу с легким, почти живым прикосновением.
*«Тест проводимости. Фаза один: статический покой».*
Кохэку закрыла глаза. В ее сознании развернулась привычная координатная сетка. Миллионы узлов, идеальные шестигранники молекулярных связей. Серебро, молибден, углеродные трубки. Все было на месте. Но там, где вчера бушевал расплавленный чугун, ощущалось странное, тягучее напряжение — словно металл сопротивлялся ее мыслям, требуя доказательств того, что катастрофа миновала.
– Ну? – Кенджи оперся широкими ладонями о край верстака.
– Внутреннее напряжение в двадцать мегапаскалей, – ответила она, не открывая глаз. – Металл помнит термический удар. Он боится повторного нагрева.
– Железо не боится, Коха. Боишься ты.
Кохэку открыла глаза. Янтарные зрачки сузились, поймав луч света.
*«Форма: чертежная игла. Длина — семьдесят миллиметров. Диаметр — полтора. Сталь инструментальная».*
Кольцо дрогнуло. Секунда задержки — слишком долго, непростительно долго для боя. Но затем металл беззвучно потек по коже, словно ртутная капля, вытянулся вдоль указательного пальца и застыл тонким, смертоносно острым шипом.
Она провела острием по деревянной поверхности верстака. Игла вошла в дубовый массив на полсантиметра без малейшего сопротивления, оставив тонкий, ровный разрез без сколов.
– Геометрия стабильна, – констатировала Коха, и игла мгновенно растаяла, вернувшись в ободок на пальце. – Но отклик замедлен на сорок миллисекунд. Мне нужна динамическая калибровка в движении.
– Динамическую калибровку будешь проводить на полигоне, – донесся от лестницы резкий, звонкий голос.
Ритсу стояла на третьей ступени, держа в руках объемный чехол из плотной черной ткани с вышитым серебром логотипом ее ателье. На матери было строгое темно-серое платье прямого кроя, на талии висел широкий кожаный ремень с подвесными ножницами, а в зубах привычно поблескивала портновская булавка с красной головкой.
– С кольцом закончили? – Ритсу сплюнула булавку в ладонь. – Прекрасно. Поднимайтесь наверх. Обеденный перерыв окончен тридцать минут назад. Кацуки уже проснулся и перерыл весь холодильник в поисках острого перца, которого там отродясь не было.
Кенджи едва заметно усмехнулся в усы:
– Я спрятал банку с кимчи в ящик с запасными поршнями. Если этот крикун ее найдет, он начнет пахнуть чесноком на километр вокруг.
– Слава богу, – сухо бросила Ритсу. – Иначе замша его парадного кителя пропиталась бы этой гарью до самого подклада. Живо наверх, Коха. Примерка займет минимум два часа. Мицуки уже притащила туфли и угрожает лично надеть их на своего сына, если он продолжит ходить босиком по паркету.
***
На втором этаже дома Хара пахло совсем иначе, чем внизу.
Здесь царила симфония ароматов дорогого глаженого сукна, свежесрезанных лавандовых стеблей, мела и горячего пара от мощных утюгов с тефлоновыми подошвами. Огромные окна мансарды пропускали мягкий северный свет — идеальный для работы с полутонами тканей. На манекенах по углам комнаты застыли драпировки из шелка, полотна армированного кевлара и полосы светоотражающих полимеров.
Посреди этой эстетической идиллии стоял Бакуго Кацуки и выглядел так, будто его приговорили к расстрелу через повешение.
На нем были только черные спортивные штаны, а весь торс был стянут широкими полосами эластичных медицинских бинтов, через которые проступали темные контуры заживляющих пластырей. В зубах он с остервенением сжимал пластиковую зубочистку, руки держал глубоко в карманах, а брови были сдвинуты к переносице в такой свирепый узел, что морщины между ними напоминали глубокие шрамы.
Вокруг него кружила Мицуки.
В темно-зеленом шелковом брючном костюме, с засученными до локтей рукавами, она больше напоминала дрессировщика, зашедшего в клетку к взбесившемуся бенгальскому тигру без хлыста, полагаясь исключительно на силу собственного командного голоса.
– СТОЙ СМИРНО, Я СКАЗАЛА! – рявкнула она, с размаху шлепнув сына ладонью по пояснице. – Втяни лопатки! Если ты будешь горбиться, линия плеча уйдет назад, и ты будешь выглядеть как подстреленный бабуин на государственном приеме!
– ДА ПОШЛА ТЫ, СТАРАЯ КАРГА! – взревел Бакуго, не меняя позы, но от шлепка дернувшись вперед. – Мне жмет эта чертова лента! Вы мне ребра переломали этими вашими измерениями! Я не пойду на этот гребаный бал! Пусть Деку там танцует в своем дурацком зеленом смокинге перед камерами!
– Деку придет в безупречном костюме от лучшего ателье округа Сибуя! – парировала Мицуки, ловко перехватывая сантиметровую ленту и накидывая ее ему на шею, затягивая чуть сильнее, чем требовалось. – И если мой сын, герой номер два этой несчастной страны, явится туда в своих рваных штанах с запахом нитроглицерина, я лично вылью тебе на голову ведро отбеливателя прямо на красной дорожке!
– Мицуки, не кричи на клиента, – ледяным тоном произнесла Ритсу, входя в мастерскую и вешая чехол на стойку примерочного зеркала. – Ты сбиваешь мне калибровку лазерного уровня.
Кацуки перевел на тетю испепеляющий взгляд:
– Вы обе чокнутые. Это генетическое. Коха, подтверди!
Кохэку, тихо скользнувшая в комнату следом за матерью, села на широкий подоконник, вытянув забинтованную ногу. Ее лицо оставалось воплощением абсолютной, буддийской невозмутимости.
– Уровень громкости в комнате составляет восемьдесят пять децибел, – ровно произнесла она, глядя в окно. – Это эквивалентно работе промышленного фрезера. Если вы продолжите орать, у соседей через дорогу снова сработает сигнализация на минивэне.
– Заткнись, калека! – огрызнулся Кацуки, но голос его стал на пару тонов тише. Он дернул зубочистку зубами, скосив глаза на ее левую руку. – С кольцом закончила?
– Законы сопромата не подвели, – Коха чуть шевельнула пальцами. – Металл остыл. Трещина заплавлена.
– Тормозит?
– На сорок миллисекунд.
– Дно, – вынес вердикт Бакуго, выплюнув зубочистку точно в металлическое ведро для обрезков в пяти метрах от себя. – На такой скорости тебя даже четвероглазый Ингениум обгонит пешком.
– Довольно разговоров, – Ритсу расстегнула молнию на чехле, и ткань с тихим шелестом сползла на пол.
В мастерской повисла внезапная тишина.
Парадный китель, созданный Ритсу Харой, не имел ничего общего с традиционными аляповатыми мундирами про-героев, увешанными золотыми шнурами, бутафорскими медалями и тяжелыми эполетами.
Это было произведение искусства на стыке высокой моды и военной инженерии.
Глубокий темно-серый, почти графитовый цвет ткани из тончайшей камвольной шерсти с добавлением огнеупорного волокна поглощал свет, не давая бликов. Воротник-стойка был скроен по анатомическим лекалам, открывая шею ровно настолько, чтобы не сдавливать сонную артерию при резких поворотах головы. Но главным были детали: плечевые накладки из матового, черненого титана, выполненные методом гидроабразивной резки, идеально повторяли контуры дельтовидных мышц, полностью скрывая под собой массивные хирургические шрамы Бакуго.
А вдоль позвоночника и под лопатками в ткань были интегрированы тончайшие полосы эластичного полимера цвета вороненой стали — скрытый экзоскелетный бандаж, распределявший нагрузку на травмированную грудину.
Бакуго смотрел на китель добрых десять секунд. Его челюсть замерла, а в рубиновых глазах мелькнуло то редкое выражение, которое появлялось у него, только когда Всемогущий лично жал ему руку после экзамена.
– Надевай, – приказала Ритсу, и в ее голосе впервые за день прозвучала едва уловимая гордость мастера. – Сшито с учетом твоих наручей. Если на балу начнется заварушка, ты сможешь разогнуть руки на полный вылет без риска порвать пройму.
Кацуки не стал спорить. Он молча шагнул вперед, сбросил с плеч медицинскую косынку и позволил матери накинуть китель на плечи.
Ткань легла на его израненное тело, как вторая кожа. Тяжелый матовый титан на плечах щелкнул, вставая в магнитные пазы фиксаторов. Рубашка под кителем была из черного шелка со скрытой застежкой, воротник которой строго очерчивал линию его подбородка.
Бакуго повернулся к огромному трехстворчатому зеркалу.
В отражении стоял не просто подросток-сорвиголова, выживший на войне, и не бешеный цепной пес рейтингов, крушащий бетон на потеху репортерам.
Там стоял офицер высшего ранга. Человек, шагнувший за грань смерти и вернувшийся обратно, чтобы держать этот мир на своих обожженных плечах. Темный графит ткани скрывал бинты, делая фигуру монументальной, а матовый блеск титана перекликался с холодным, неумолимым огнем в его рубиновых глазах.
Мицуки тихо выдохнула. Ее рука, привыкшая раздавать затрещины, медленно опустилась на его затянутое в ткань предплечье. Она слегка сжала пальцы, чувствуя твердость литых мускулов сына, и на ее лице проступила та самая свирепая, бесконечно преданная улыбка, ради которой Кацуки, пожалуй, был готов терпеть любые примерки в мире.
– Не урод, – сухо резюмировала мать, моргнув чуть чаще обычного. – Хоть на человека стал похож, а не на бродячего кота после помойки.
– Сама ты кошка облезлая, – проворчал Кацуки, но в зеркало смотрел не отрываясь. Он повел плечами — скрытые эластичные вставки сработали безупречно, сняв привычное ноющее давление с левой ключицы. – Тетя Ритсу.
– Что? – дизайнер уже стояла на коленях, подкалывая булавками край подола брюк.
– Не жмет, – бросил он вполголоса.
Для клана Бакуго эти два слова были эквивалентны оде в стихах.
Ритсу коротко усмехнулась одними уголками губ:
– Еще бы жало. Я убила на этот крой три ночи. А теперь брысь с подиума, крикун. Твоя очередь, Коха.
Кохэку вздохнула, сползая с подоконника:
– Мама, я могу пойти в стандартном форменном кителе префектуры Канагава. Он регламентирован комитетом.
– Ты пойдешь на этот бал как герой специального назначения и как моя дочь, – отрезала Ритсу, вынимая из второго чехла длинное одеяние. – И если префектура Канагава считает, что женщина с золотыми волосами должна носить мешковатый серый брезент с пластиковыми пуговицами, то префектуре Канагава пора сменить главного интенданта. Раздевайся.
Наряд Кохэку был продолжением концепции кителя Бакуго, но решенным через совершенно другую пластику.
Это был комбинированный парадный костюм-доспех. Белоснежный удлиненный смокинг из тяжелого структурированного шелка с асимметричной линией застежки, переходящий в узкие брюки со стрелками. Правый рукав был цельным, с серебряным манжетом, а левая сторона жакета оставалась открытой до талии, уступая место анатомическому корсету из посеребренных пластин, прикрывавшему ребра. На левом плече крепилась короткая накидка-пелерина из армированной ткани, ниспадавшая мягкими складками до бедра и полностью скрывавшая левую руку с кольцом.
– Белый цвет подчеркивает грязь от пороха, – заметила Кохэку, пока мать застегивала потайные крючки на ее корсете.
– Ты не будешь стрелять на балу, – фыркнула Ритсу. – Ты будешь стоять рядом со своим двоюродным братом и следить, чтобы он не опрокинул пирамиду с шампанским на министра юстиции.
– Если министр юстиции снова начнет нести чушь про сокращение бюджета на спасательное снаряжение, я лично засуну эту пирамиду ему в глотку, – подал голос Кацуки, который уже плюхнулся на кожаный диван в углу мастерской, закинув ноги на журнальный столик прямо в носках.
– Ноги со стола убрал, животное! – машинально рявкнула Мицуки, замахиваясь на него рулоном кальки.
Бакуго огрызнулся, ноги убрал, но позу сохранил максимально развязную.
Сквозь полуприкрытые веки он внимательно наблюдал за кузиной.
Когда Кохэку встала на подиум перед зеркалом, накинув на плечи белоснежную ткань, она преобразилась. Ее длинные пшеничные волосы, уложенные матерью в строгую прическу с открытой шеей, струились золотыми нитями по белому шелку. Янтарные глаза казались огромными, а холодная, математическая отстраненность ее лица в сочетании с жесткими линиями серебряного корсета придавала ей сходство с древней статуей валькирии.
– Хм, – Бакуго склонил голову набок, придирчиво разглядывая ее левую руку, спрятанную под пелериной. – Корсет смещает баланс плечевого пояса влево. Если тебе придется материализовать косу, накидка запутается в древке.
Кохэку медленно повернула голову к нему:
– Накидка крепится на магнитном замке с размыканием силой мысли. Ноль целых одна десятая секунды — и она слетит, освобождая руку.
– Проверим?
– Кацуки, только попробуй взорвать мне здесь хоть одну искру, и я скормлю твои ботинки шредеру! – предупредила Ритсу, не оборачиваясь от подола.
– Да не буду я ничего взрывать, тетя, – фыркнул Бакуго, поднимаясь с дивана. В его движениях снова проснулась та кошачья, опасная грация, которая появлялась перед броском. – Пошли во двор, Коха. Твое кольцо остыло. Пора проверить, не превратилась ли твоя мысленная передача в кашу после вчерашнего.
Кохэку посмотрела на мать. Ритсу защелкнула последнюю булавку, выпрямилась, хрустнув поясницей, и махнула рукой в сторону двери:
– Идите. Все равно не успокоитесь, пока не разнесете что-нибудь. Только снимите парадное. Если на шелке останется хоть пятнышко сажи — оба будете мыть полы во всем доме зубными щетками.
***
Задний двор мастерской Кенджи Хары упирался в заброшенную железнодорожную насыпь, отделенную от жилого сектора высоким бетонным забором с колючей проволокой.
Здесь отец Кохэку складировал отработанные автомобильные кузова, мятые стальные балки, связки изношенных покрышек и чугунные блоки двигателей, непригодные для восстановления. Идеальный импровизированный полигон, на котором не боялись повредить ландшафт.
Солнце клонилось к закату, окрашивая небо над Мусутафу в цвет раскаленной меди. Длинные тени легли на битый кирпич и гравий.
Кохэку стояла посреди площадки, переодевшись обратно в свой тренировочный комплект: эластичный топ, форменные штаны с разрезом и белые перчатки без пальцев. Очки со сменным стеклом, которое отец успел вырезать из поликарбоната взамен треснувшего, снова сидели на ее переносице, транслируя в правый глаз зеленую сетку телеметрии.
Кацуки стоял в двадцати метрах напротив, прислонившись спиной к остову ржавого фургона. Он остался в черной майке и армейских брюках. На его руках не было боевых наручей — только тонкие черные митенки, защищавшие запястья от ожогов собственного пота.
– Десять целей, – произнес Бакуго. Его голос звучал хрипло и деловито. – Я запускаю обломки, ты работаешь на перехват. Не сходя с пятна диаметром в два метра. Если сдвинешься хоть на шаг — твоя опора дерьмо, и на мосту тебя просто сдует ветром.
– Слишком простые условия, – ровно ответила Кохэку. – Увеличь угловую скорость. Добавь детонацию на излете.
Кацуки оскалился. Эта свирепая улыбка разрезала его лицо, обнажая ровные белые зубы.
– Сама напросилась, умница.
Он резко присел, сгреб с земли обеими руками массивный кусок стального швеллера весом килограммов в сорок и швырнул его в воздух перед собой.
В ту же долю секунды под подошвами Бакуго разорвался сноп рыжего пламени. Ударная волна от ладони подбросила металлическую балку вверх, а второй, точечный взрыв, выполненный со снайперской точностью кончиками пальцев, придал швеллеру чудовищное вращение и послал его по пологой дуге прямо в лоб Кохэку со скоростью пушечного ядра.
Воздух взвыл от рассекаемого металла.
Кохэку не шелохнулась. Ее янтарные глаза за линзами очков мгновенно зафиксировали скорость, массу и траекторию цели.
*«Трансформация. Тяжелый полуторный эсток. Длина клинка — метр двадцать. Сечение — четырехгранное. Материал — инструментальная сталь с карбидным напылением».*
Серебряное кольцо на левой руке вскипело.
Ртутный блеск метнулся в ладонь, металл отвердел за ноль целых девятнадцать сотых секунды. На четыре сотых медленнее, чем до вчерашнего боя. Но Кохэку не стала компенсировать эту задержку силой мышц.
Она сделала короткий, безупречно рассчитанный шаг левой ногой вперед, слегка закручивая корпус.
Острие эстока встретило несущийся швеллер не в лоб — она нанесла удар под углом в пятнадцать градусов точно в ребро жесткости вращающейся балки, в точку с нулевым моментом инерции.
Раздался сухой, тонкий звон, похожий на удар колокола.
Острие ее клинка скользнуло по ржавому металлу, изменив вектор полета сорокакилограммовой болванки ровно на два градуса. Этого хватило: швеллер со свистом пролетел в пяти сантиметрах от ее левого плеча и с грохотом врубился в кучу гравия за спиной, взметнув облако пыли.
– Медленно! – взревел Бакуго, уже взмывая в воздух на серии микровзрывов. – Ты думаешь о клинке! Не думай о стали, дура, думай о точке удара!
В воздухе над двором заплясали огненные разрывы.
Кацуки превратился в живую артиллерийскую батарею. Он не бросал тяжелые предметы руками — он подбивал ногами куски бетона, арматуры, обломки тормозных дисков, мгновенно разгоняя их направленными детонациями до звуковых скоростей. Снаряды летели по немыслимым, хаотичным траекториям: навесом, рикошетом от бетонного забора, с подкруткой, заставлявшей куски чугуна вихлять в воздухе, как безумные осы.
Двор наполнился непрерывным, оглушающим грохотом.
Кохэку не выходила из своего двухметрового круга.
Ее тело превратилось в идеальный шарнирный механизм, подчиненный законам геометрии. Она не отбивала удары силой — она направляла их.
Эсток в ее руке растаял, обратившись в широкий круглый баклер — кусок бетона разлетелся в пыль от касательного удара щита. Через долю секунды баклер вытянулся в серповидный клевец, перерубивший летящую арматурину пополам. Следом — короткий стилет, точный укол в центр летящего кирпича, превративший его в гравийную взвесь.
*Трансформация. Возврат. Угол. Парирование.*
Ее пшеничные пряди хлестали по воздуху, словно золотые бичи. Белая куртка парусила от ветра, поднимаемого взрывами. На дисплее очков непрерывным потоком текли зеленые формулы: время контакта — ноль целых три сотых секунды, кинетическая энергия гасится на девяносто два процента через суставы левой руки, правая нога стабильна, связки держат нагрузку.
– Еще! – крикнула она сквозь грохот. В ее голосе впервые за долгое время прорезалась та самая яростная, хищная нота, которую она так долго прятала под маской холодного расчета. – Это детская скорость, Кацуки! Ты бросаешь как первокурсник на вступительных!
– ЧТО ТЫ СКАЗАЛА, МЕЛКАЯ ВШЬ?! – взревел Бакуго из-под самого неба.
Его фигура зависла на высоте десяти метров. Он свел ладони вместе над головой, формируя кольцо из пальцев. Воздух вокруг него задрожал от чудовищной концентрации тепла. В наступающих сумерках его ладони сияли ослепительным, ядовито-желтым светом.
– ПЕРЕХВАТИ ВОТ ЭТО! СВЕТОШУМОВОЙ ФУГАС: ТРОЙНОЙ РАЗРЫВ!
Он не бросил железо. Он метнул вниз три последовательных сгустка концентрированной плазмы, закрученных по спирали Архимеда. Если они ударят в землю одновременно, ударная волна выбьет все стекла в доме и разнесет мастерскую отца.
Кохэку замерла на месте.
Ее янтарные глаза вспыхнули рубиновым огнем.
В этот момент тонкая ментальная струна, соединявшая ее сознание с разумом кузена, натянулась с такой силой, что в висках зазвенело чистым хрусталем. Она почувствовала не просто вектор атаки — она ощутила температуру его ладоней, ритм его пульса, запах нитроглицерина, кипящего в его порах. Его ярость больше не была хаосом. Она стала для нее уравнением, в котором все неизвестные были раскрыты.
*«Форма: инверсионный зонт-рассеиватель. Диаметр — три метра. Материал — пористый бериллий с графитовой пропиткой. Вектор раскрытия — встречный!»*
Серебряное кольцо на ее руке взорвалось веером жидкого металла.
Оружие не сформировалось в клинок. Оно раскрылось прямо над ее головой циклопическим металлическим цветком с двенадцатью изогнутыми лепестками, напоминавшими сопла реактивного двигателя, направленные вверх.
Три огненных шара Бакуго ударили точно в центр воронки.
Грохот был подобен удару грома в полуметре от земли.
Но взрывной волны не последовало. Металлические лепестки конструкции Кохэку приняли на себя колоссальное давление, закрутили огненный вихрь по спирали и выбросили направленный столб пламени вертикально вверх — обратно в небо, безопасно рассеяв энергию в пустоте сумерек.
Конструкция в ее руках со звоном растаяла, обратившись серебристым пеплом, который тут же втянулся обратно в ободок на пальце.
Кохэку осталась стоять в центре своего двухметрового круга. Земля вокруг нее была выжжена дочерна, но под ее подошвами гравий остался нетронутым.
Она тяжело дышала. Пар вырывался из ее приоткрытого рта, на щеке темнела полоса копоти, но глаза сияли абсолютным, торжествующим спокойствием.
Сверху на согнутые ноги приземлился Бакуго.
От его ладоней поднимались струйки дыма. Волосы стояли дыбом, на лбу блестели капли пота, а на лице блуждала та самая редкая, кривая, свирепая ухмылка, которую он дарил только тем, кого признавал достойным стоять рядом с собой.
– Ноль целых двенадцать сотых, – прохрипел он, вытирая лоб тыльной стороной запястья. – Скорость отклика восстановилась.
Кохэку медленно опустила руки вдоль тела. Кольцо на пальце было теплым, но пульсировало ровно, без прежней болезненной вибрации. Внутреннее напряжение ушло. Металл полностью принял новую память формы.
– Твой угол закрутки фугаса был смещен на полтора градуса влево, – произнесла она, восстанавливая дыхание. – Твое левое плечо все еще не держит максимальную нагрузку.
– Плевать на плечо, – Бакуго подошел ближе, засунув руки в карманы. Он остановился в полуметре от нее, окинув сестру цепким, оценивающим взглядом. – Ты не сдвинулась с места. Ни на миллиметр.
– Я обещала отцу не топтать гравий.
Кацуки фыркнул, издав короткий, лающий смешок:
– Чертова зануда. Вся в своего старика.
Они стояли посреди выжженного двора в сгущающихся сумерках.
В небе над Мусутафу зажигались первые звезды, пробивавшиеся сквозь дымку мегаполиса. Где-то далеко, на трассе у залива, выли сирены патрульных машин, напоминая о том, что этот город никогда не спит, и мир, за который они сражались, был хрупким, как тонкое стекло.
Со стороны дома скрипнула железная калитка.
На пороге мастерской показался Кенджи Хара. В руках отец держал поднос с двумя высокими запотевшими стаканами ячменного чая со льдом. Рядом с ним стоял Масару Бакуго, робко махая сыну рукой.
– Эй, вояки! – крикнул отец Кохэку, и его спокойный голос перекрыл вечерний стрекот цикад. – Заканчивайте жечь резину. Ритсу закончила подшивать брюки. А Мицуки грозится вылить ваш чай в канализацию, если вы не зайдете в дом через тридцать секунд.
Бакуго дернул шеей, тяжело вздохнул и сплюнул под ноги:
– Ненавижу семейные посиделки. Всю следующую неделю буду жить в казарме агентства.
– Ты говоришь это каждое воскресенье, – спокойно заметила Кохэку, шагая рядом с ним к освещенному дверному проему.
– Заткнись, Коха.
– И чай тетя Мицуки заварила с мятой. Твой любимый.
Бакуго заскрежетал зубами, но шаг не замедлил.
Они вошли в залитую теплым светом мастерскую плечом к плечу. Два бойца одного подразделения, две ветви одного непокорного клана, чьи упрямые сердца бились в унисон с грохотом наковальни и ревом взрывной волны.
Впереди был бал, впереди были новые отчеты, новые патрули и новые битвы, конца которым не предвиделось.
Но прямо сейчас, пока звенели стаканы со льдом, пока наверху стрекотала швейная машинка матери, а отец протирал ветошью старый гаечный ключ, мир вокруг них находился в идеальном, математически выверенном равновесии.
И ни один взрыв на свете не был способен его нарушить.