Двоюродная сестра
Иерархия пламени и титана
Большой правительственный дворец «Метрополитен» в центральном округе Токио в этот вечер напоминал осажденную цитадель, только вместо осадных орудий его подножие штурмовали сотни телевизионных передвижных станций, тысячи прожекторов и плотная, орущая стена репортеров со всей Восточной Азии.
Ежегодный благотворительный бал Геройского комитета и церемония оглашения Японского рейтинга про-героев — «JP Hero Billboard Chart» — были не просто светским раутом. Это был главный государственный ритуал эпохи послевоенного восстановления. Обществу, еще помнившему руины городов и пепел войны с Фронтом освобождения, требовалось доказательство стабильности. Им нужны были лица тех, кто стоял между ними и бездной. И общество требовало, чтобы эти лица были безупречны.
Внутри бронированного черного представительского лимузина агентства «Динамайт», медленно ползшего по пандусу к красной ковровой дорожке, пахло дорогой кожей, кондиционированным озоном и едва уловимым, нервным запахом жженой серы.
– Еще один рывок, Кацуки, и титановая пластина на твоем правом плече сорвет внутренний магнитный фиксатор, – не поворачивая головы, ровно произнесла Кохэку.
Она сидела у противоположного окна, закинув ногу на ногу. Белоснежный смокинг из тяжелого структурированного шелка, скроенный ее матерью, сидел на ней с геометрической безупречностью. Асимметричный крой открывал левую сторону талии, затянутую в анатомический серебряный корсет, чьи пластины мягко повторяли изгиб ребер. Короткая пелерина из армированной ткани, спадавшая с левого плеча, полностью скрывала руку с кольцом. Ее пшеничные волосы были уложены в сложную, строгую вечернюю конструкцию: короткие пряди обрамляли точеные скулы, а длинные золотистые косы, переплетенные матовыми стальными нитями, опускались по спине до самого пояса.
На переносице Кохэку не было привычных тактических очков — их заменяли тончайшие контактные линзы с проекционным интерфейсом, сквозь которые ее янтарные глаза с багровым скрытым отблеском непрерывно считывали потоки информации из закрытой сети комитета.
Бакуго сидел рядом, упершись локтями в колени и низко опустив голову. Темно-серый, графитовый китель сидел на нем так, словно был отлит из жидкого чугуна прямо на его теле. Вороненый титан на широких плечах поглощал свет салонных ламп, полностью скрывая под собой узлы хирургических шрамов и следы ожогов. Воротник-стойка из черного шелка туго охватывал шею, и Кацуки уже добрых десять минут с остервенением пытался ослабить невидимое натяжение ткани пальцем в тонкой перчатке.
– Ненавижу эти помойные посиделки, – прорычал он сквозь зубы. Его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. – Толпа надушенных пиджаков, которые во время падения Джаку прятались по бункерам, а теперь будут хлопать нам в ладоши и совать микрофоны в морду. Какого черта мы вообще должны выходить на эту гребаную дорожку?!
– Потому что финансирование твоего исследовательского сектора на сорок процентов зависит от субсидий министерства инфраструктуры, – Кохэку перелистнула взглядом страницу цифрового отчета на сетчатке. – И если ты пошлешь министра к черту на глазах у полутора миллиардов телезрителей, комитет заморозит проект разработки твоих новых сверхлегких наручей до следующей весны. Тетя Мицуки обещала, что в этом случае она заставит тебя носить старые чугунные прототипы даже в туалет.
Кацуки дернулся, его алые глаза бешено сверкнули в полумраке салона.
– Старая карга только и умеет, что шантажировать! И ты ей подпеваешь, зануда!
– Я оперирую цифрами, Кацуки. А ты оперируешь эмоциями. Крутящий момент падает, шум растет.
– ЗАТКНИСЬ!
Лимузин мягко качнулся и замер.
Щелкнули пневматические замки. Снаружи, приглушенный бронированными стеклами, нарастал чудовищный гул толпы, сквозь который пробивались ритмичные удары сотен фотовспышек.
Лакей в ливрее распахнул тяжелую дверь.
Воздух снаружи был прохладным, напитанным влажной весенней моросью, запахом дорогих духов и электрическим озоном от сотен репортерских дронов, круживших под стеклянным куполом парадного подъезда.
Бакуго выпрямился.
Кохэку видела, как в доли секунды перестроилась вся его мускулатура. Пропала раздраженная сутулость, исчезла нервная дрожь в пальцах. Человек, шагнувший из темного салона на красную дорожку, был стихией, закованной в графит и титан. Он не улыбался. Он смотрел на ревущую толпу прессы с той холодной, высокомерной, убийственной уверенностью, которая заставляла даже самых наглых папарацци инстинктивно опускать объективы на пару сантиметров.
Кохэку вышла следом за ним.
Ее шаг был бесшумным, выверенным, осанка — прямой, словно натянутая струна. Белоснежный шелк ее наряда резко контрастировал с темной мощью кузена. Репортеры за барьерами на секунду осеклись, словно сбитые с толку этой монолитной симметрией: огонь и сталь, разрушение и форма, объединенные одним и тем же жестким, не знающим сомнений семейным взглядом.
Взрыв вспышек был ослепительным.
– Сэр Динамайт! Взгляните на третью камеру!
– Кацуки-сан, вы готовы занять первую строчку в этом полугодии?!
– Про-герой Коха! Это ваше первое появление на национальном балу после возвращения из префектуры Канагава! Прокомментируйте слухи о формировании совместного тактического крыла с агентством «Динамайт»!
Бакуго не удостоил журналистов даже взглядом. Он шел широким, тяжелым шагом, засунув одну руку в карман брюк, а пальцы второй руки слегка подрагивали у бедра, напоминая всем присутствующим, что под безупречным сукном скрываются железы, способные превратить этот мраморный пандус в щебень за три десятых секунды.
Кохэку чуть повернула голову к репортерскому пулу, бросив один-единственный, ледяной янтарный взгляд на микрофоны центрального канала:
– Официальные комментарии по структуре объединенного реагирования будут даны на брифинге комитета в понедельник. Держите дистанцию за линией разметки. Пожалуйста.
Слово «пожалуйста» в ее исполнении прозвучало как щелчок взводимого затвора снайперской винтовки. Толпа журналистов рефлекторно подалась назад.
У тяжелых бронзовых дверей главного вестибюля их уже ждали.
– Э-э-эй! Семейный подряд в сборе! – раздался знакомый, приглушенный шепот, перекрываемый грохотом оркестра из зала.
В тени мраморных колонн стояла их команда.
Киришима выглядел феноменально: традиционное мужское кимоно темно-багрового цвета с открытым воротом, подчеркивающим его мощную шею, и широкие темные хакама. На его поясе висел декоративный шнур с фамильной печатью, а алые волосы были уложены назад, открывая мужественное, иссеченное шрамами лицо с широкой, сияющей улыбкой.
Рядом переминался с ноги на ногу Каминари. Денки был затянут в классический черный смокинг с ярко-желтой бабочкой, которая слабо мерцала от статического электричества, выдававшего его волнение.
– Чуваки, вы выглядите так, будто собираетесь не шампанское пить, а брать штурмом Центральный банк, – хихикнул Денки, нервно поправляя манжеты. – Бакуго, этот китель… Матерь божья, твоя тетя — гений. Если бы на мне был такой прикид, я бы женился на самом себе прямо в этом вестибюле.
– Заткнись, батарейка, – проворчал Бакуго, проходя мимо него и едва заметно стукнув кулаком по плечу Киришимы в коротком приветственном жесте. – Где кислотная и ленточник?
– Мина застряла у стилистов — у нее растворилась шпилька в прическе, а Серо пытается объяснить охране, что его локтевые диспенсеры невозможно снять, потому что они, черт побери, часть его скелета, – заухмылялся Эйджиро, оглядывая Кохэку с искренним восторгом. – Коха-сан! Ты просто… вау. Мужественно — это не то слово. Ты выглядишь как главнокомандующий императорской гвардии!
– Это шелк с тефлоновым плетением и титановый каркас, Киришима, – спокойно ответила Кохэку, слегка склонив голову. – Мама считает, что герой должен быть функционален даже во время протокольных церемоний.
– Твоя мать — святая женщина, – вздохнул Каминари. – Моя мама перед выходом просто сказала: «Денки, если ты снова прольешь соус на воротник перед камерами, я сдам тебя в зоопарк».
– И была бы абсолютно права, – отрезал Бакуго. – Пошли внутрь. Хватит торчать на сквозняке.
***
Главный зал «Метрополитена» поражал воображение циклопическими масштабами.
Высота потолков достигала двадцати метров. Вместо традиционных хрустальных люстр под куполом парили сотни полупрозрачных голографических панелей, транслировавших трехмерные записи сложнейших спасательных операций уходящего года: тушение нефтяных платформ, ликвидацию оползней, захваты боевых ячеек остатков Фронта.
Вдоль стен полукругом тянулись террасы с накрытыми столами, за которыми сидели послы, генералы Сил самообороны, главы технологических корпораций и ветераны геройского сообщества. А в центре зала, над огромной круглой сценой из матового черного кварцита, висел темный, еще не включенный экран национального рейтинга шириной в пятьдесят метров.
Здесь царила тяжелая, наэлектризованная тишина скрытого соперничества.
В воздухе звенели бокалы, играл струнный оркестр, но глаза героев, собравшихся со всех сорока семи префектур, неотрывно следили друг за другом. Это была элита нации. Люди, привыкшие оценивать окружающих по времени реакции, плотности причуды и количеству спасенных жизней.
Стоило Бакуго и Кохэку переступить порог зала, как разговоры вокруг на мгновение стихли.
– Ого, – раздался мягкий, размеренный голос откуда-то сбоку. – Кажется, температура в помещении только что поднялась на пару градусов.
Из группы героев в строгих костюмах отделилась высокая фигура.
Шото Тодороки подошел к ним неторопливым, скользящим шагом. На герое Шото был безукоризненный темно-синий двубортный костюм традиционного японского кроя. Его двухцветные волосы были аккуратно зачесаны назад, открывая спокойное, благородное лицо со знаменитым ожогом вокруг левого глаза. Разноцветные глаза — серый и бирюзовый — смотрелись удивительно умиротворенно.
– Бакуго. Коха-сан, – Шото вежливо наклонил голову. – Рад видеть вас обоих целыми после событий на комбинатах «Това Тек». В префектуре Аомори только и говорили, что о вашем выбросе чугуна.
– Заткнись, половинчатый, – беззлобно, по привычке огрызнулся Кацуки, окинув его оценивающим взглядом с ног до головы. – Сам-то в прошлый вторник пол-Осаки заморозил, когда ловил тех уродов с криогенной взрывчаткой. Твой счет за восстановление канализации я лично видел на столе у председателя.
– Это была контролируемая заморозка, – невозмутимо возразил Тодороки, слегка пригубив минеральную воду из бокала. – Ни одна труба не лопнула. Я повышал температуру постепенно.
– Да плевать мне на твои трубы! Сегодня ты снова будешь глотать мою пыль на табло.
Шото лишь чуть заметно пожал плечами, переведя взгляд на Кохэку:
– Твоя мать превзошла себя, Коха-сан. Этот серебряный корсет экранирует ментальные колебания?
– Он стабилизирует дыхание и снимает нагрузку с диафрагмы при длительной концентрации, Тодороки-сан, – ровно ответила Коха. – И экранирует остаточную тепловую отдачу от взрывов этого психопата, если мне приходится стоять к нему ближе, чем на полтора метра.
Тодороки понимающе кивнул:
– Полезная модификация. Мне стоит заказать у твоей матери термоизоляционную подкладку для зимнего костюма. Моя левая сторона иногда перегревает ткань при длительном залпе.
– Моя мать берет предоплату за полгода вперед и не делает скидок даже героям из первой тройки, – заметила Кохэку.
– ЭЙ! ВЫ ДВОЕ, ХВАТИТ ТРЕПАТЬСЯ ЗА МОЕЙ СПИНОЙ! – прорычал Бакуго, но закончить тираду не успел.
Зал внезапно взорвался аплодисментами.
С противоположной стороны террасы, окруженный плотным кольцом членов Высшей комиссии по общественной безопасности, шел человек, появление которого всегда меняло гравитацию любого помещения.
Изуку Мидория. Про-герой Деку. Действующий номер один.
На Мидории был темно-изумрудный смокинг строгого военного покроя со скрытыми усиленными швами на плечах и локтях — дань уважения его разрушительному боевому стилю, следы которого в виде паутины бледных шрамов все еще покрывали его предплечья и пальцы. Зеленые кудри были аккуратно подстрижены, но непокорно вились над высоким лбом.
Он шел с той скромной, чуть застенчивой, но несгибаемой уверенностью, которая когда-то заставила дрогнуть само абсолютное зло. Его большие зеленые глаза сияли открытым, теплым светом, пока он пожимал руки чиновникам и иностранным дипломатам.
Но стоило его взгляду пересечь зал и зацепиться за пепельную макушку Бакуго, как мягкая улыбка на лице Мидории сменилась выражением абсолютной, предельной концентрации бойца.
Он извинился перед собеседниками и решительным шагом направился прямо к ним.
Толпа расступалась перед героем номер один без звука.
Мидория остановился в двух шагах от Бакуго. Их разделяло всего несколько футов полированного кварцита, но воздух между ними мгновенно сгустился так, словно рядом заработал высоковольтный генератор.
– Каччан, – тихо произнес Деку.
– Задрот, – так же тихо, сквозь зубы отозвался Бакуго.
Они смотрели друг другу в глаза несколько долгих секунд.
Это не была вражда. Это не была глупая детская ненависть из средней школы Ордера. Это был молчаливый диалог двух титанов, прошедших через ад, державших на своих плечах умирающий мир и знавших цену каждой капле крови, пролитой на пути к этой сцене. В глазах Мидории горело вечное пламя Один За Всех — бесконечное наследие надежды. В глазах Бакуго бушевал первобытный, яростный пожар его собственного неукротимого духа.
Мидория первым протянул руку в плотной черной перчатке:
– Я видел отчет по металлургическому комбинату. Выброс расплава сквозь купол… Это было невероятно, Каччан. Физика процесса… это гениально.
Бакуго опустил взгляд на его протянутую ладонь, фыркнул, но руку поднял.
Их перчатки соприкоснулись в коротком, сухом рукопожатии, в котором силы было вложено столько, что обычные кости треснули бы пополам.
– Гениально было то, что я не спалил твоих сопливых фанатов за ограждением, Деку. Готовься освобождать насест. Я не собираюсь вечно дышать тебе в затылок.
– Я и не жду от тебя меньшего, Каччан, – мягко улыбнулся Изуку, после чего повернулся к Кохэку и уважительно поклонился: – Коха-сан. Рад видеть вас в добром здравии. Доктор из центрального госпиталя говорил, что ваше ментальное выгорание требовало трех недель реабилитации, но вы на ногах уже через пять дней. Ваша причуда… манипуляция структурой сплава через резонанс с мыслительными паттернами… я исписал три тетради, анализируя вектор дефлекторного желоба! Как вы удержали термическое расширение рения при контакте с жидким чугуном?!
Кохэку чуть заметно приподняла бровь.
Ее янтарные глаза встретили восторженный, бурный поток мыслей Мидории с профессиональным спокойствием:
– Я использовала пористую структуру с напылением бериллия и непрерывную мысленную коррекцию шага кристаллической решетки со скоростью в сорок герц, Мидория-сан. Это базовый сопромат, совмещенный с анатомическим распределением нагрузки. Никакой магии.
– Базовый сопромат?! – Мидория замахал руками, его глаза буквально вспыхнули зелеными искрами научного экстаза. – Но при такой скорости отклика синаптическая перегрузка должна была вызвать коллапс сосудов зрительного нерва! Вы компенсировали это через артериальный клапан шеи?!
– ЗАКРОЙ СВОЙ БЛОКНОТНЫЙ РОТ, ЗЕЛЕНЫЙ МУСОР! – рявкнул Бакуго, вставая между ними и закрывая сестру широким плечом в титановом наплечнике. – Она тебе не подопытный кролик на симпозиуме! Хватит пускать слюни на чужие формулы!
– Прости-прости, Каччан! – виновато втянул голову в плечи Изуку, неловко почесывая затылок, но улыбка не сходила с его лица.
В этот момент свет в огромном зале начал плавно гаснуть.
***
Тяжелые неоновые люстры под потолком медленно угасли, погружая террасы в полумрак. Заиграла глубокая, пульсирующая электронная увертюра, отдававшаяся низкими басами в гранитных плитах пола.
На сцену в луче ослепительно-белого прожектора поднялся Председатель Геройского комитета — высокий, седовласый мужчина в безупречном фраке, чье строгое лицо было знакомо каждому гражданину страны.
– Дамы и господа. Защитники нашей родины. Граждане Японии, – его голос, усиленный сотнями динамиков, разнесся под сводами зала с абсолютной, кристальной четкостью. – Мы пережили величайшую тьму в нашей истории. Мы восстали из пепла благодаря тем, кто не отступил ни на шаг. Но мир не стоит на месте. Наш долг — двигаться вперед, сокрушая любые угрозы нашему покою. Сегодня мы чествуем тех, чья сила, самоотверженность и мастерство служат несокрушимым щитом для каждого дома в этой стране.
Над сценой с глухим электрическим гулом ожил колоссальный экран.
Черное полотно вспыхнуло миллионами золотых искр, складываясь в трехмерную динамическую диаграмму общенационального рейтинга.
Кохэку стояла в первом ряду партера, чуть позади Бакуго. Ее левая рука под пелериной покоилась на бедре, пальцы слегка сжимали холодный ободок кольца. Контактные линзы непрерывно проецировали на ее зрение предварительные математические модели ранжирования, основанные на открытых данных комитета: процент раскрываемости инцидентов — тридцать процентов, количество спасенных жизней — сорок процентов, уровень общественной поддержки — тридцать процентов.
– Оглашение начинается с пятидесятой позиции! – объявил председатель.
Экран пришел в движение. Имена, лица и эмблемы агентств замелькали с бешеной скоростью, заставляя зал взрываться аплодисментами при каждом новом назначении.
– Сорок восьмое место — Про-герой Чарджболт, Каминари Денки!
Каминари в зале издал придушенный писк, схватился за сердце и чуть не осел на пол, но Киришима вовремя подхватил его под локоть, с широкой ухмылкой встряхнув за плечи:
– Ты вошел в полтинник, бро! Я же говорил, твои перегрузочные ловушки в Йокогаме оценят по достоинству!
– Тридцать второе место — Про-герой ЦЕЛЛОФАН, Серо Ханта!
– Двадцать седьмое место — Про-герой ПИНКИ, Мина Ашидо!
– Двадцать второе место — Про-герой КРАСНЫЙ БУНТАРЬ, Киришима Эйджиро!
Зал ревел. Киришима ударил кулаком в ладонь, его глаза сияли неподдельным, чистым счастьем. Он поднялся на пять позиций по сравнению с прошлым годом — результат колоссальной работы по восстановлению инфраструктуры и десятков ликвидированных завалов.
Экран продолжал обратный отсчет.
Золотые полосы рейтинга поднимались все выше, графики становились все плотнее.
– Восемнадцатое место… – голос председателя на мгновение сделал паузу, и на огромном табло высветился незнакомый большинству столичных репортеров серебристо-белый герб: стилизованное кольцо, рассекаемое лучом света.
– Впервые вошедшая в двадцатку сильнейших героев страны… Координатор тактических операций специального назначения, Про-герой КОХА! Хара Кохэку!
Зал на секунду замер в изумленном молчании, прежде чем взорваться шквалом аплодисментов.
На гигантском экране развернулась видеозапись ночных событий: стальные канаты Кохэку, намертво стягивающие падающий пролет вантового моста над заливом Мусутафу; циклопический вольфрамовый желоб, перехватывающий лаву расплавленного чугуна за доли секунды до гибели заложников. Цифры на табло говорили сами за себя: коэффициент эффективности спасения — девяносто девять целых восемь десятых процента. Ноль погибших гражданских за весь период службы.
Каминари за ее спиной открыл рот:
– Восемнадцатая… Она перепрыгнула тридцать позиций за один сезон?!
– Логично, – не оборачиваясь, бросил Киришима, и в его голосе звенело глубокое уважение. – Инцидент на мосту спас сорок три жизни на месте и сотни от химического отравления, а вчерашний завод — это крупнейшая предотвращенная техногенная катастрофа года. Комитет не слепой.
Кохэку даже не шелохнулась.
Ее янтарные глаза лишь скользнули по цифре «18» на экране. Ни гордости, ни самодовольства на ее бледном лице не отразилось. Только сухой, математический расчет: *«Восемнадцатое место увеличивает объем оперативного финансирования на двадцать пять процентов. Достаточно для закупки партии молибденовых прекурсоров для мастерской отца. Допуск к закрытым каналам спутникового слежения третьего уровня. Приемлемо».*
Бакуго скосил на нее свой багровый глаз, криво ухмыльнувшись уголком рта:
– Неплохо для слесаря из гаража. Но до первой десятки тебе еще расти и расти, соплячка.
– Мой темп прироста рейтинга составляет четыреста процентов за квартал, Кацуки, – ровно парировала она, не глядя на него. – Твой темп стабилизировался на отметке ноль целых три десятых. Если экстраполировать графики, через два года я смещу тебя на третью строчку.
– ТЫ КОГО СМЕСТИТЬ СОБРАЛАСЬ, МЕЛКАЯ ВШЬ?! – прошипел Бакуго, и титан на его плечах глухо звякнул от напряжения.
– Тише, – шепнула она. – Начинается первая десятка.
Зал затаил дыхание. Оркестр смолк. В наступившей тишине каждый удар цифрового таймера на сцене звучал как удар метронома судьбы.
Десятое место — Рюкю.
Девятое — Камиуи Дерево.
Восьмое — Моющий Герой: Прачка.
Седьмое — Ингениум, Тэнья Иида. (Зал взорвался криками одобрения, Иида в партере отвесил безупречно прямой, девяностоградусный поклон, сверкая очками).
Шестое — Мирко. (Руми Усагияма, опираясь на высокотехнологичный протез ноги, оскалилась в камеру с хищной, дикой радостью бойца).
Пятое — Сотриголова и Сущий Мик (объединенное тактическое агентство ветеранов академии Юэй).
Четвертое — Бест Джинс, Цунагу Хакамата. Элегантный герой в джинсовом смокинге приложил руку к груди, поклонившись с безупречной грацией.
– И тройка лидеров нации! – голос председателя дрогнул от торжественности.
Экран озарился слепящим ледяным и пламенным сиянием.
– Третье место — Про-герой ШОТО! Тодороки Шото!
Шото спокойно шагнул вперед в круг света, коротко поклонился публике. На его лице не было разочарования — только спокойное понимание своего пути и бесконечной работы, которую еще предстояло проделать.
Оставались двое.
Весь многотысячный зал, казалось, перестал дышать. Воздух между Бакуго и Мидорией натянулся до предела. Даже фотовспышки репортеров замерли, боясь нарушить священное напряжение этой секунды.
Два имени. Два титана нового поколения.
Экран вспыхнул ослепительным золотом, разорвавшим полумрак зала на миллионы осколков света.
– ВТОРОЕ МЕСТО! – провозгласил председатель, и этот крик утонул в оглушительном реве трибун.
– ВЕЛИКИЙ БОГ ВЗРЫВНОГО УБИЙСТВА: ДИНАМАЙТ! БАКУГО КАЦУКИ!
Зал сошел с ума.
Сотни про-героев вскочили со своих мест, аплодируя стоя. Репортеры ринулись к ограждениям, дроны под куполом взвыли турбинами, выстраивая в воздухе гигантскую огненную проекцию его боевого знака.
Кохэку посмотрела на кузена.
Кацуки не дернулся. Его кулаки в тонких черных перчатках сжались так, что кожа натянулась до белизны, а титановые накладки на плечах с тихим щелчком приняли на себя колоссальное напряжение трапециевидных мышц. Его лицо застыло каменной маской. Ни ярости, ни крика. Только тот самый пугающий, бездонный, первобытный огонь на дне рубиновых глаз, который горел в нем в день, когда его сердце остановилось на руинах Юэй.
Он не проиграл. Он просто зафиксировал дистанцию до цели.
– И ПЕРВОЕ МЕСТО РЕЙТИНГА ПРО-ГЕРОЕВ ЯПОНИИ!
Экран окрасился в изумрудный цвет надежды.
– СИМВОЛ МИРА И НАДЕЖДЫ! ПРО-ГЕРОЙ ДЕКУ! МИДОРИЯ ИЗУКУ!
Шквал оваций смел последние остатки протокольной сдержанности. Люди кричали, аплодировали, женщины плакали, глядя на экран, где крутили кадры спасения детей из разрушенных подземных тоннелей, улыбку Мидории и его протянутую вперед руку.
Мидория медленно поднялся по ступеням на сцену.
Его шаги были твердыми, но плечи чуть вздрагивали от колоссального груза ответственности, который снова лег на его спину перед лицом всей планеты. Следом за ним, чеканя шаг тяжелыми армейскими ботинками, поднялся Бакуго. А за ними — Шото Тодороки.
Тройка сильнейших встала плечом к плечу под прицелами сотен телекамер всего мира.
Председатель передал золотой микрофон Мидории.
Деку глубоко вдохнул. Его зеленые глаза сияли слезами, но голос, прозвучавший над залом, был голосом абсолютного лидера, за которым нация была готова идти сквозь огонь:
– Этот рейтинг… эти цифры на табло принадлежат не нам, – начал он, и в зале воцарилась благоговейная тишина. – Они принадлежат каждому строителю, который разбирал завалы в разрушенных префектурах. Каждому врачу, спасавшему жизни сутками без сна. И тем героям, чьих имен больше нет в этих списках, потому что они отдали все, чтобы мы могли стоять на этой сцене сегодня. Быть номером один — это не привилегия. Это обещание. Обещание того, что пока бьется мое сердце, пока жива вера в наших сердцах — никто в этой стране не останется один на один со своей бедой. Я сделаю все возможное. Ради каждого из вас!
Зал взорвался бурей восторга. Люди кричали его имя, министры аплодировали со слезами на глазах.
Затем микрофон перешел в руки Бакуго Кацуки.
Толпа затаила дыхание. Все ждали привычной взрывной тирады, угроз уничтожить злодеев или надменного рычания в сторону Мидории.
Кацуки подошел к краю сцены. Графитовый китель, сшитый матерью Кохэку, сидел на нем как доспех полководца. Он не стал улыбаться. Он поднял свой тяжелый, немигающий взгляд на многотысячную толпу, и в его голосе не было крика — только сухой, раскаленный металл, пробиравший до самых костей:
– Вы все любите красивые речи, – произнес Бакуго, и его голос разнесся по залу без малейшей дрожи. – Вам нравится думать, что мир спасают слезы и добрые намерения. Но я скажу вам правду: злодеям плевать на ваши обещания. Им плевать на ваши рейтинги и ваши золотые фраки.
Он сделал паузу, обведя тяжелым взглядом ложи чиновников и дипломатов:
– Единственное, что останавливает мразь от того, чтобы перерезать вам глотки в ваших постелях — это знание того, что если они сделают хотя бы шаг за черту, мы придем и сотрем их в порошок. Победа не бывает половинчатой. Спасение не бывает компромиссным.
Кацуки медленно повернул голову к Мидории. Их взгляды скрестились на глазах у полутора миллиардов телезрителей.
– Ты на первой строчке, Деку. Сегодня. Но не вздумай расслаблять булки. Потому что я стою прямо за твоей спиной. И в тот день, когда ты оступишься хоть на миллиметр, я перешагну через тебя и займу свое законное место. Не потому, что я хочу этот чертов номер один. А потому, что я стану абсолютным щитом, который этот мир заслужил. Всем ясно?!
В зале на мгновение повисла абсолютная, оглушительная тишина.
А затем трибуны взорвались таким ревом, какого эти стены не слышали со времен Всемогущего. Это была не вежливая похвала — это был первобытный рев признания силы, не знающей компромиссов, дикой, пугающей, но абсолютно надежной.
Кохэку, стоявшая внизу у сцены, чуть заметно прикрыла глаза.
*«Пульс Кацуки — сто сорок ударов в минуту. Мышечный тонус стабилен. Скрытые эластичные вставки кителя компенсировали расширение грудной клетки на девяносто восемь процентов. Разрывов швов нет».*
Она слегка покачала головой, и в уголках ее губ дрогнула едва уловимая, спокойная полуулыбка.
– Характер неисправим, – тихо произнесла она в пустоту.
– Но именно поэтому мы за ним идем, правда, Коха-сан? – раздался рядом мягкий голос Киришимы.
Эйджиро стоял рядом, скрестив руки на груди, и его глаза сияли неприкрытой гордостью за своего лидера.
– Да, Киришима, – ответила она, глядя на сцену, где Бакуго уже спускался по ступеням, игнорируя протянутые руки чиновников. – Именно поэтому.
***
Полночь наступила незаметно.
Официальная часть бала плавно перетекла в закрытый фуршет, где гремела джазовая музыка, официанты разносили бокалы с шампанским «Дом Периньон», а герои первой десятки были плотно зажаты в кольцо влиятельных спонсоров и политиков.
Кохэку воспользовалась суматохой и тихо выскользнула через тяжелые дубовые двери на восточную открытую террасу дворца.
Здесь было прохладно и пусто. Ночной токийский ветер трепал золотые пряди ее сложной прически, бросая в лицо мелкие капли весеннего дождя. Далеко внизу раскинулось бесконечное море огней мегаполиса: мерцающие артерии автострад, неоновые ба