Дьявольский хулиган
Осколки на кафеле
***
Время остановилось. Раскололось на тысячу звенящих осколков, как ее очки на кафельном полу. Мир, который еще секунду назад ревел от моей ярости, оглох и замер. Все, что я слышал, — это тишина. И звук падающих капель. Кап. Кап. Красное на сером. Красное на белом.
Я смотрел на свой кулак. На свой, блять, кулак. Костяшки горели, но это была не та боль, что приносила удовлетворение после удара по мешку с дерьмом, который посмел ее тронуть. Это была грязная, липкая боль, которая ползла вверх по руке, проникала в плечо, в грудь, и ледяными тисками сжимала сердце. Я ударил ее. Я. Ударил. Иру.
Слова не складывались в осмысленное предложение. Они были просто набором звуков в вакууме моей черепной коробки.
Она не шевелилась. Просто стояла, опустив голову, и кровь текла, рисуя на ее толстовке уродливый, расползающийся узор. Она не плакала. Не кричала. Не смотрела на меня. И это молчание было страшнее любого крика. Оно было приговором. Окончательным и бесповоротным.
Тишина взорвалась. Сначала это был испуганный вздох толпы. Потом — шепот. А потом — щелчки камер телефонов. Они снимали. Снимали мой позор. Снимали ее кровь. Снимали то, как Дьявол, которого она так неосмотрительно позвала, собственноручно ее уничтожил.
– Ира! Боже мой, Ира! – Лена, ее подруга, наконец опомнилась. Она подскочила к ней, и ее лицо исказилось от ужаса. – Идем, идем отсюда! Нужно в медпункт!
Лена попыталась обнять ее за плечи, увести, но Ира оставалась неподвижной. Она медленно, словно во сне, подняла голову. И посмотрела. Не на меня. Сквозь меня. Ее карие глаза, обычно полные огня или льда, сейчас были пустыми. Как у куклы. Два темных, бездонных озера, на дне которых плескалось только одно – глухое, тотальное отвращение. Она смотрела на меня так, будто я был не человеком, а чем-то мерзким, слизким, случайно выползшим на свет.
– Ты… – Лена обернулась ко мне, и в ее голосе заклокотала ненависть. – Ты ублюдок, Блейк! Ты конченый ублюдок! Я позабочусь о том, чтобы тебя сгноили!
Она снова потянула Иру за руку. И на этот раз та подчинилась. Она пошла, как марионетка, не глядя под ноги, спотыкаясь. Лена вела ее сквозь расступающуюся толпу, и я смотрел им вслед. На ее серую спину, на темное пятно крови, на то, как она даже не пытается ее вытереть. Она просто несла ее на себе, как клеймо. Мое клеймо.
Когда они скрылись за поворотом, я остался один в кругу любопытных глаз. Ублюдок, которого она защищала, воспользовался моментом и, прижимая руку к разбитому лицу, поспешил ретироваться. Толпа не расходилась. Они смотрели на меня. На монстра.
– Всем разойтись! – рявкнул кто-то.
Охранники. Двое. Они протолкнулись ко мне. Один из них, пожилой, с усталым лицом, посмотрел на кровь на полу, на осколки очков, потом на меня.
– Блейк. Опять ты. Пойдем к декану.
Я не сопротивлялся. Я позволил им повести себя по коридору. Я шел механически, не чувствуя ног. В голове билась одна мысль, один вопрос, на который не было ответа: «Зачем она его защищала?». Зачем она встала между мной и ним? Она же видела, что я в бешенстве. Она же знала, на что я способен. Зачем? Чтобы показать, что она не такая, как я? Чтобы спасти этого ничтожество? Или… чтобы спасти меня от самого себя?
Последняя мысль обожгла мозг. Она встала на пути урагана, чтобы его остановить. И ураган ее сломал.
Разговор с деканом прошел как в тумане. Михаил Андреевич был не просто зол. Он был в ярости. Он кричал, что это последняя капля, что вмешательство моего отца на этот раз не поможет, что он лично проследит за моим отчислением. Говорил про заявление в полицию от родителей Лазарева, и теперь еще и от Костиной. Я молчал. Я просто сидел и смотрел в одну точку. Все его угрозы были пустым звуком. Отчисление? Полиция? Мне было плевать. Единственное наказание, которое имело значение, уже свершилось. Я видел его в ее пустых глазах.
– Вы меня слышите, Блейк?! – декан ударил кулаком по столу.
– Слышу, – мой голос был чужим, хриплым.
– Что вы на это скажете?
Я поднял на него глаза.
– Я ударил ее. Случайно.
– Случайно?! – взвился он. – Вы сломали человеку нос! Ее увезли на скорой! Это вы называете «случайно»?!
Сломал нос. Скорая. Каждое слово было гвоздем, который он вбивал в крышку моего гроба. Я не знал, что ее увезли. Я думал, они пошли в медпункт. Картина стала еще более уродливой.
– Я ничего больше не скажу, – я поднялся. – Делайте, что считаете нужным.
Я вышел из кабинета, не дожидаясь его ответа. Я не мог больше там находиться. Мне нужен был воздух.
На парковке я завел байк. Его рев всегда дарил мне чувство силы и контроля. Сейчас он звучал как предсмертный хрип. Я вылетел на проспект. Скорость. Мне нужна была скорость. Такая, чтобы ветер выдул из головы все мысли, оставив только пустоту. Я летел между машинами, рискуя разбиться на каждом повороте. Я хотел этого. Хотел боли. Хотел, чтобы асфальт содрал с меня кожу, чтобы кости переломались. Это было бы справедливо. Это было бы честно.
Но я не разбился. Инстинкты, отточенные годами, вели меня по ночному городу, пока я не оказался у своего дома. У своей клетки из стекла и бетона.
Войдя в квартиру, я замер на пороге. Свет был выключен, и только огни города заливали гостиную призрачным, холодным сиянием. Здесь все еще пахло ею. Едва уловимый аромат ее простого шампуня и озона, который она приносила с улицы. Я посмотрел на белый диван. Вот на этом самом краю она сидела, сжавшись, как испуганный зверек. А вот здесь, у панорамного окна, я загнал ее в угол, шепча ей на ухо про Дьявола. Я был так горд собой тогда. Так уверен в своей власти. Идиот. Самонадеянный, слепой идиот.
Я прошел в гостиную, и мой взгляд упал на стеклянный столик. На нем все еще стояла чашка, из которой я заставил ее пить кофе в первую нашу встречу. Я не убирал ее. Она была для меня трофеем. Символом ее первой капитуляции.
Ярость, которая покинула меня в университете, вернулась. Но теперь она была направлена не на кого-то другого. Она была направлена на меня. Я схватил эту чашку и со всей силы швырнул ее в стену. Фарфор разлетелся на сотни мелких осколков с сухим, трескучим звоном. Но этого было мало.
Я подошел к стене и ударил по ней кулаком. Один раз. Второй. Третий. Штукатурка осыпалась, на белой поверхности остались кровавые ссадины. Боль пронзила костяшки, острая, отрезвляющая. Я посмотрел на свою руку. Разбитая в кровь кожа. Моя кровь. Жалкое, ничтожное подобие той, что я видел на ее лице. Я сполз по стене на пол, утыкаясь лбом в колени.
Что я наделал?
Всю свою жизнь я ломал людей. Это было легко. Я находил их слабые места и давил, пока они не трещали по швам. Я ломал их волю, их гордость, их надежды. Но я никогда не ломал их физически. Это было грязно. Это было уделом примитивных животных, вроде того же Лазарева. Я всегда считал себя выше этого. Я был хищником, который убивает элегантно, а не тупым мясником.
А сегодня я стал именно им. Мясником. И изрубил в куски единственное, что имело для меня хоть какой-то смысл за последние годы.
Я не любил ее. Я не знал, что такое любовь. Но я был одержим ею. Она была вызовом. Загадкой. Закрытой книгой, которую я хотел прочитать, даже если для этого придется вырвать страницы. Она была единственной, кто не смотрел на меня с обожанием или страхом. Она смотрела на меня с безразличием, и я хотел сжечь это безразличие дотла, оставив на его месте выжженную пустыню, на которой буду царить только я.
И я почти преуспел. Я заставил ее бояться. Я заставил ее ненавидеть. Я заставил ее приходить сюда, в мою клетку. А потом, в один миг, одним тупым, неконтролируемым движением, я все разрушил. Я дал ей настоящую причину меня презирать. Я дал ей право никогда больше не смотреть в мою сторону. Я освободил ее.
Я достал телефон. Руки дрожали. На экране была наша переписка. Сухие, деловые сообщения. И последнее, что я ей написал: «В четверг. В это же время». Угроза. Дешевая, грязная угроза.
Мне нужно было что-то сделать. Что-то исправить. Но что? Позвонить отцу, чтобы он все уладил? Он уладит. Он заткнет деньгами рты родителям Лазарева. Он надавит на декана. Он даже, возможно, найдет способ замять заявление от ее семьи, если оно будет. Но он не сможет стереть отвращение из ее глаз. Он не сможет заставить ее забыть ощущение моего кулака на ее лице. Деньги здесь были бессильны. Впервые в жизни я столкнулся с проблемой, которую нельзя было решить с помощью отцовского кошелька.
Я набрал ее номер. Длинные, мучительные гудки. Она не брала. Конечно, не брала. Она в больнице. Или дома. И последнее, чего она хочет, — это слышать мой голос. Я сбросил вызов.
Нужно было что-то написать. Но что? «Прости»? Слишком мелко. Слишком ничтожно для того, что я сделал. «Я не хотел»? Жалкое оправдание, которое ничего не меняет. Я несколько раз набирал и стирал сообщения.
«Ира, я…» «Костина, это был несчастный случай…» «Мне жаль, что так вышло…»
Все это было ложью и фальшью. Я открыл новый чат.
**Дэймонд:** «Как ты?»
Тупо. Банально. Но это было единственное, что имело значение. Я отправил сообщение. Одна галочка. Две. Доставлено. Она в сети. Или просто ее телефон включен. Я уставился на экран, ожидая, когда под сообщением появится надпись «прочитано». Минута. Две. Пять. Ничего. Она не читала. Или читала с экрана уведомлений и игнорировала.
Я не выдержал. Я вскочил, схватил ключи от машины и выбежал из квартиры. Я не знал, что собираюсь делать. Я просто должен был быть ближе.
Я припарковал машину на соседней улице от ее дома. Обычная панельная девятиэтажка в спальном районе. Мир, такой далекий от моих высоток и пентхаусов. В одном из окон на седьмом этаже горел свет. Ее окно. Я знал. Я сидел в машине и смотрел на этот маленький желтый прямоугольник, как утопающий на спасательный круг. Она там. Живая.
Что она сейчас делает? Лежит с перевязанным лицом? Плачет? Рассказывает отцу, какой ублюдок учится с ней в группе? Ненавидит меня? Да. Конечно, ненавидит. И имеет на это полное право.
Я просидел так час. Или два. Я потерял счет времени. Свет в ее окне не гас. Я представил, как поднимаюсь туда, как звоню в дверь. Мне откроет ее отец. Сильный, широкоплечий мужчина из МЧС, который всю жизнь спасал людей. И что я ему скажу? «Здравствуйте, я тот, кто покалечил вашу дочь»? Он убьет меня на месте. И будет прав.
Я снова достал телефон. Сообщение так и не было прочитано. Я решил написать еще раз.
**Дэймонд:** «Ира. Пожалуйста. Ответь.»
Слово «пожалуйста» далось мне с трудом. Я не помнил, когда в последний раз его произносил или писал. Оно обожгло пальцы. Я отправил. Снова две галочки. И снова тишина.
И тут произошло нечто худшее, чем молчание. Ее фотография в профиле – какая-то дурацкая мультяшная картинка – исчезла, сменившись стандартным серым силуэтом. И под моим последним сообщением осталась только одна галочка.
Она меня заблокировала.
Не ответила. Не написала, какой я урод. Не прокляла. Просто. Заблокировала. Вычеркнула. Удалила из своей жизни одним движением пальца. Это было так просто. Так тихо. И так окончательно.
Я сидел и смотрел на серый силуэт в ее профиле. Это было все, что от нее осталось в моем телефоне. Пустое место. Я почувствовал, как по щеке течет что-то горячее. Я коснулся ее пальцами. Слеза. Одна. Я не плакал с тех пор, как в детстве упал с велосипеда и сломал руку.
Я рассмеялся. Тихо, беззвучно, сотрясаясь всем телом. Дьявол плачет в своей машине под окнами обычной панельки, потому что маленькая девочка с татуировкой на шее его заблокировала. Какая ирония.
Я проиграл. Не просто проиграл битву. Я проиграл всю войну, даже не поняв, как она началась. Я хотел загнать ее в клетку, а в итоге запер в ней самого себя. А она… она была на свободе. Свободна от меня.
Я завел машину. Нужно было уезжать. Делать здесь было больше нечего.
Но я знал, что это не конец. О, нет. Это было только начало. Раньше я хотел ее сломать. Раньше я хотел ее подчинить. Теперь я хотел другого.
Я хотел ее прощения.
И я понимал, что получить его будет в тысячу раз сложнее, чем ее ненависть. Я понимал, что для этого мне придется пойти на все. Спуститься в самый ад, который я сам для нее и создал. И я был готов.
Потому что теперь я знал наверняка. Эта девочка с глазами цвета горького шоколада и разбитым носом была не просто моей одержимостью.
Она была моим проклятием. И моим единственным шансом на спасение.