Дьявольский хулиган
Пепел и Стекло
***
Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Бесконечное, тягучее ничто, пропитанное запахом дорогого виски и моего собственного отвращения. Это было не время. Это был вакуум. Вакуум, в котором я задыхался, снова и снова прокручивая в голове один и тот же момент: глухой шлепок, звон разбитых очков и капли ее крови на серой толстовке. Красное на сером. Цвет моего личного ада.
Моя квартира превратилась в мавзолей. На стене в гостиной зияла рана из содранной штукатурки и моих засохших кровавых ссадин – немой свидетель моего бессильного бешенства. Осколки той самой кофейной чашки давно убрала клининговая служба, но мне казалось, я до сих пор чувствую их под ногами. Я не пил. Точнее, я пил, но алкоголь больше не действовал. Он был просто горькой водой, не способной заглушить ни боль, ни вину. Я сидел часами у панорамного окна и смотрел на город, который раньше считал своим, а теперь он казался чужим и враждебным. Я смотрел на экран телефона, на ее пустой профиль в мессенджере. Серый безликий силуэт и последнее мое сообщение с одной галочкой. «Доставлено». Но не прочитано. Не получено. Отвергнуто.
Я проиграл. Это простое, уродливое слово стало моим постоянным спутником. Я, Дэймонд Блейк, который никогда не проигрывал, был разбит вдребезги одним-единственным человеком. Девушкой, которая не сделала для этого ровным счетом ничего. Она просто перестала замечать мое существование. И это было самое жестокое наказание из всех возможных.
Каникулы кончились. Наступил первый день нового семестра. Для всех это было унылое начало очередной учебной рутины. Для меня это был день «Д». Мой единственный шанс. Шанс снова ее увидеть. Шанс что-то исправить. Или окончательно все разрушить.
Я готовился к этому дню, как к самой важной битве в своей жизни. Я заставил себя поесть. Вызвал парикмахера на дом. Тщательно побрился, скрыв следы двухнедельного запоя. Выбрал одежду – не кричаще дорогую, а сдержанную, почти строгую. Кашемировый джемпер графитового цвета, идеально сидящие черные брюки. Я хотел выглядеть не как хулиган или избалованный мажор. Я хотел выглядеть как человек. Хотя человеком себя не чувствовал.
Университет встретил меня гулом голосов и запахом дешевого кофе. Я чувствовал себя чужим в этой толпе. Раньше я шел по этим коридорам, как по своей территории, ловя на себе восхищенные и завистливые взгляды. Сейчас я искал в толпе только одно лицо, и каждый встречный взгляд казался мне обвиняющим. Новость о том, что я сломал нос старосте, разлетелась мгновенно. Я был уверен, что за моей спиной шепчутся. Мне было плевать.
Я увидел ее у аудитории. Она стояла спиной ко мне, разговаривая с Леной. На ней были синие джинсы и простая черная кофта. Волосы собраны в небрежный хвост. Она выглядела… обычно. Нормально. Словно ничего не произошло. Мое сердце, до этого колотившееся где-то в горле, на мгновение замерло. Я жадно всматривался в ее лицо, когда она повернулась в профиль. Никаких синяков. Никаких следов. Только… на ней не было очков. Видимо, теперь она носила линзы. Еще одно напоминание. Еще один шрам, который оставил на ней я, пусть и невидимый для других.
Она не изменилась. Но все вокруг нее изменилось. Вокруг нее была стена. Невидимая, но я ее чувствовал. Стена из закаленного, пуленепробиваемого стекла. Она смеялась над какой-то шуткой Лены, и этот смех не достигал меня. Он разбивался об эту стену и падал на пол мертвыми, неслышными осколками.
Я сделал шаг вперед. Потом еще один. Мой план был прост до идиотизма. Подойти. Сказать. Что сказать? «Прости»? «Поговори со мной»? У меня не было заготовленных слов. Я надеялся, что они найдутся сами, когда я посмотрю ей в глаза.
– Ира, – мой голос прозвучал хрипло, неуверенно.
Она обернулась на звук своего имени. Их смех с Леной оборвался. Лена посмотрела на меня с такой неприкрытой ненавистью, что, будь у нее в руках нож, она бы уже вонзила его мне под ребра. Но Ира… Ее взгляд скользнул по мне, не задержавшись ни на секунду, и остановился на стене за моей спиной. Словно меня здесь не было. Словно я был пустым местом. Предметом интерьера. Пятном на стене.
– Лен, пойдем, скоро звонок, – сказала она своей подруге, и в ее голосе не было ни капли эмоций. Ровный, спокойный, будничный тон.
Она развернулась и пошла к двери аудитории. Она просто прошла мимо. В полуметре от меня. Я даже почувствовал легкое дуновение воздуха, когда она прошла. Она не ускорила шаг, не замедлила. Она просто шла, как будто меня не существовало.
Я остался стоять посреди коридора, а Лена бросила на меня еще один испепеляющий взгляд и поспешила за подругой. Я был унижен. Растоптан. И никто даже не применил для этого силы. Меня просто… стерли.
Весь день превратился в изощренную пытку. Я сел в аудитории на два ряда позади нее. Я мог видеть ее затылок, тонкую шею, несколько выбившихся из хвоста темно-русых прядей. Я мог бы протянуть руку и коснуться. Но между нами была пропасть. Она ни разу не обернулась. Она отвечала на вопросы преподавателя, что-то записывала в тетрадь, перешептывалась с Леной. Она жила. А я сидел и смотрел на нее, как призрак, прикованный к месту своей смерти.
На перемене я попробовал еще раз. Я подкараулил ее у автомата с кофе. Лена куда-то отошла. Это был мой шанс.
– Нам нужно поговорить, – сказал я, встав прямо перед ней, перегораживая путь.
Она подняла на меня глаза. На одну долю секунды. И я снова увидел это. Пустоту. Ледяную, бездонную пустоту. Она не ответила. Она просто развернулась и пошла в другую сторону, оставив меня стоять одного у гудящего автомата.
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Злость боролась с отчаянием. Старые инстинкты кричали: «Схвати ее! Прижми к стене! Заставь слушать!». Но я знал, что это конец. Окончательный. Любое проявление силы, любая агрессия – и я больше никогда ее не увижу. Она просто переведется в другой университет. Ее отец устроит это за один день. Я сам дал ей это право. Я сам вручил ей оружие против меня.
После пар я понял, что действовать напрямую бесполезно. Она не будет со мной говорить. Мне нужен был посредник. Или хотя бы источник информации.
Я догнал Лену уже на выходе из университета. Она шла одна.
– Лена, постой, – я схватил ее за локоть. Несильно, но настойчиво.
Она вырвала свою руку, как от прикосновения к чему-то ядовитому.
– Не трогай меня, урод! – прошипела она, оглядываясь по сторонам. – Что тебе еще нужно? Мало того, что ты сделал?
– Я хочу поговорить с Ирой.
– А она с тобой — нет! – отрезала она. – Ты вообще не понимаешь, да? Ты думаешь, можно сломать человеку нос, а потом подойти и сказать «прости»?
– Я знаю, что не все так просто! Я просто… Как она?
Лена рассмеялась. Злым, горьким смехом.
– Как она? А как ты думаешь, как она? Две недели она не могла нормально дышать. Всю новогоднюю ночь провела с тампонами в носу. Но знаешь, что самое смешное, Блейк? Дело не в носе. Она его уже ломала, на борьбе. Для нее это не трагедия.
Я замер. Этого я не знал. Она ломала нос раньше. Значит, дело действительно было не в боли.
– Дело в тебе, придурок, – продолжала Лена, и ее голос дрожал от ярости. – Дело в том, что ты сделал это на глазах у всего университета. Ты унизил ее. Ты растоптал ее. Она защищала от тебя какого-то левого хмыря, а ты… ты ударил ее. Ты показал ей, что ты ничем не лучше. Что ты просто бешеное, неконтролируемое животное. Вот кто ты в ее глазах.
Каждое ее слово было ударом. Она говорила то, что я и сам знал, но слышать это от нее, от ее лучшей подруги, было в тысячу раз больнее.
– Я не хотел… – прошептал я, и сам понял, как жалко это звучит.
– Мне плевать, чего ты хотел! – выплюнула она. – Все, что она хочет сейчас, — это чтобы ты исчез. Чтобы ты оставил ее в покое. Она с трудом заставила себя вернуться в этот университет. Она ходит сюда, потому что не хочет, чтобы ты думал, что сломал ее. Но каждое твое появление рядом – это пытка для нее. Так что, если в тебе осталась хоть капля чего-то человеческого, просто держись от нее подальше. Иначе я сама тебе что-нибудь сломаю. И поверь, я не промахнусь.
Она развернулась и, не оборачиваясь, быстрым шагом пошла прочь.
Я остался стоять на морозе, и холод пробирал до костей. Так вот оно что. Она возвращается сюда не потому, что ей все равно. Она возвращается, чтобы доказать мне и себе, что я ее не сломал. Она ведет свою собственную войну. Войну, в которой ее главное оружие – молчание и игнорирование.
И я понял, что должен сделать. Я не мог больше ждать. Не мог ходить вокруг да около. Мне нужно было пробить эту стену. Любой ценой.
Я знал, где стоит ее машина. Старый черный «Рено», который она прятала от всех. Я пошел на парковку и стал ждать. Время тянулось мучительно долго. Начал падать мелкий, колючий снег. Он таял на моих плечах, на волосах. Я не чувствовал холода. Я чувствовал только ледяное пламя отчаяния внутри.
Наконец, она появилась. Она шла, опустив голову, закутавшись в шарф. Она не видела меня до последнего момента. Когда до машины оставалось несколько шагов, она подняла глаза и замерла. Между нами было метров пять. Пять метров пустого, заснеженного асфальта, которые казались непреодолимой пропастью.
На ее лице не отразилось ничего. Ни страха, ни удивления. Только глухая, смертельная усталость. Она видела меня, и в ее глазах промелькнуло: «Опять. Опять он».
Она попыталась обойти меня широкой дугой.
– Ира. Пожалуйста, – я сделал шаг ей навстречу. Слово «пожалуйста» сорвалось с моих губ прежде, чем я успел его обдумать. Оно прозвучало чужеродно. Жалобно. – Пять минут. Всего пять минут.
Она остановилась. Она не смотрела на меня. Она смотрела на свою машину, словно это был спасательный ковчег.
– Мне не о чем с тобой говорить, Блейк, – ее голос был тихим, безжизненным. Как шелест сухого листа по замерзшей земле.
– А мне есть, о чем. Я не трону тебя. Я не подойду ближе. Просто выслушай. Прошу.
Я никогда в жизни никого не просил. Я приказывал. Требовал. Брал. Сейчас я стоял под мелким снегом на убогой университетской парковке и умолял девушку, которую сам же и покалечил, просто выслушать меня. Падение было полным.
Она молчала. Я принял это молчание за разрешение.
– Я знаю, что «прости» – это просто слово. Оно ничего не весит и ничего не меняет, – начал я, и мой голос дрогнул. Я заставил себя говорить ровно. – Я не буду оправдываться. Я не буду говорить, что это была случайность. Это была не случайность. Это была моя вина. Моя слепая, животная ярость. И я никогда себе этого не прощу. Никогда.
Я замолчал, вглядываясь в ее неподвижный силуэт. Она не шевелилась.
– Я был неправ, – продолжил я, и каждое слово давалось с трудом, потому что оно было правдой. – Во всем. С самого начала. С того момента, как я решил, что имею право вторгаться в твою жизнь. Я был избалованным, скучающим ублюдком, который нашел себе новую игрушку. И я заигрался. Я думал, что ломаю тебя, а на самом деле… я ломал что-то в себе. Что-то, о существовании чего даже не подозревал.
Снег падал на ее волосы, на плечи. Она была похожа на печальную, застывшую статую.
– Я не знаю, как это исправить. Я не знаю, можно ли это вообще исправить. Но я готов сделать все. Все, что ты скажешь. Хочешь, я переведусь из этого университета? Я сделаю это завтра же. Хочешь, я встану на колени прямо здесь, на этом грязном снегу? Я встану. Просто скажи. Скажи, что мне сделать, чтобы ты… чтобы ты хотя бы перестала смотреть на меня так, будто я пустое место.
Я замолчал. Я сказал все. Вывернул себя наизнанку. Обнажил свое уродство, свою слабость, свое отчаяние. Я стоял и ждал. Приговора.
Она медленно повернула голову и посмотрела на меня. Впервые за весь день она посмотрела мне прямо в глаза. И я увидел. Там не было пустоты. Там был лед. Толстый, арктический лед, в котором навеки замерзли боль, обида и презрение.
– Сделать? – переспросила она. Ее голос был таким же холодным, как ее взгляд. – Ты хочешь что-то сделать?
Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Надежда, крошечная, уродливая, шевельнулась во мне.
– Хорошо, – сказала она. – Исчезни.
Слово ударило меня под дых.
– Просто исчезни из моей жизни, – продолжила она тем же ровным, ледяным тоном. – Сделай вид, что меня не существует. У тебя это отлично получалось два с половиной года, до того, как ты решил поиграть в кукловода. Вернись к этому. Забудь, как меня зовут. Забудь, что я учусь с тобой в одной группе. Для тебя меня нет. Это все, что я прошу.
Она взяла меня в тиски моими же собственными действиями. Она предложила мне вернуться к тому, с чего все началось. К безразличию. Но я не мог. Уже не мог.
– Я не могу, – прошептал я.
На ее губах появилась тень усмешки. Усмешки, в которой не было ни капли веселья. Только горечь и превосходство.
– Это твои проблемы, Блейк.
Она обошла меня, открыла машину. Хлопнула дверь. Завелся мотор. Свет фар выхватил из темноты мой силуэт, одиноко стоящий посреди парковки. Она не посмотрела в мою сторону. Она просто включила передачу и поехала.
Я остался стоять, окутанный облаком выхлопных газов и падающим снегом. Я смотрел вслед красным огонькам ее машины, пока они не растворились в метели.
Она не простила. Она не дала мне ни единого шанса. Она просто указала мне на мое место. Место призрака в ее жизни.
Я стоял на холоде еще очень долго. Снег покрывал мои плечи, волосы, но я не двигался. Внутри меня не было ни злости, ни отчаяния. Только холод. Такой же холод, как в ее глазах. И ясное, четкое понимание.
Она хочет, чтобы я исчез. Но я не исчезну. Я не могу. Раньше я хотел ее ненависти, потому что это тоже было чувство. Теперь я хотел ее прощения. И я понял, что она никогда мне его не даст. Не так. Не по-хорошему.
Что ж. Если она не хочет впускать меня в свою жизнь через дверь, я влезу через окно. Если она возвела вокруг себя стену, я найду способ ее разрушить. Не силой. Хитростью. Болью. Я заставлю ее снова меня заметить. Заставлю ее снова чувствовать. Даже если для этого мне придется спуститься в еще более глубокий ад. Даже если для этого мне придется доказать ей, что Дьявол, однажды пришедший на зов, никогда не уходит по своей воле.
Он просто меняет тактику.
Игра не окончена. Она только перешла в новую, куда более жестокую фазу. И на этот раз я не допущу ошибки.