Дьявольский хулиган
Колени и Короны
***
Месяц. Этот месяц я превратил в осаду. Непробиваемая крепость под названием «Ира Костина» должна была пасть. Я отказался от тактики штурма, которая привела меня к катастрофе, и перешел к изнурительной, методичной осаде, призванной истощить ее волю, просочиться сквозь трещины в ее обороне.
Я стал ее тенью, ее личным, персональным проклятием. Каждое утро у подъезда ее девятиэтажки появлялся курьер с букетом. Не банальные розы. Я изучил язык цветов. В первый день — белые хризантемы, мольба о прощении. Во второй — фиалки, символ скромности и покаяния. В третий — сирень, говорящая о первом волнении. Я чередовал их с огромными охапками полевых ромашек, которые, как я выяснил, она любила в детстве. Я знал, что ее отец, этот простодушный, хороший мужик, радуется за дочь, думая, что у нее появился тайный и очень щедрый поклонник. Я знал, потому что заплатил нужным людям, чтобы знать все. Эта деталь — ее беспомощность перед радостью отца — была еще одним моим тараном, бьющим в ворота ее крепости.
Подарки были следующей ступенью. Я не дарил ей бриллианты или машины. Пока. Это было бы слишком просто, слишком в моем старом стиле. Я дарил ей то, что имело значение только для нее. Редкое издание книги по социологии, которое она упоминала в разговоре с Леной. Билеты на концерт андеграундной группы, которую она слушала. Новые, точно такие же, как ее разбитые, только в другой, более дорогой оправе, очки, которые я оставил в подарочной коробке на капоте ее машины. Она их не надела. Но и не выбросила. Я проверял.
Ее машина. Этот старый, но ухоженный «Рено» стал моим тайным проектом. Ночью, когда она спала, мои люди отгоняли его в лучший сервис в городе. Полная диагностика, замена масла, новые тормозные колодки, свежая резина. Она, конечно, заметила. Я видел это по тому, как она хмурилась, садясь за руль, как озадаченно прислушивалась к ровной работе двигателя. Она не понимала, что происходит. И это сводило ее с ума. Это было лучше, чем ее безразличие. Ее злость, ее недоумение — это была пища, которая не давала мне окончательно сдохнуть в моей стеклянной башне.
В университете я был образцовым студентом. Сидел на задней парте, не прогуливал, не говорил ни слова. Но я всегда был там. Я дышал с ней одним воздухом. Я впитывал ее запах — смесь простого шампуня, озона и едва уловимой нотки ее духов, которую она наносила за уши. Я ощущал тепло, исходившее от ее тела, когда она проходила мимо. Я был наркоманом, которому для жизни нужна была доза. И этой дозой было ее присутствие.
Она игнорировала меня. Стойко, упрямо, отчаянно. Но я видел, что ее броня трещит. Я видел, как подрагивают уголки ее губ, когда она видит очередной букет. Я видел, как дергается ее глаз, когда она находит на своем столе в аудитории коробку ее любимых шоколадных конфет. Я изматывал ее. Я ломал ее не силой, а постоянным, неотвратимым присутствием. Я был как вода, которая точит камень.
И камень не выдержал.
Это случилось в середине февраля. На большой перемене, в самом оживленном коридоре третьего этажа. Я стоял у окна, делая вид, что смотрю на заснеженный двор. Я ждал ее. Я знал, что она пойдет этой дорогой.
Она шла быстро, почти бежала. Лицо бледное, губы сжаты в тонкую белую линию. Она увидела меня и ускорила шаг, пытаясь проскользнуть мимо. Я не сдвинулся с места.
И тогда она взорвалась.
Она развернулась так резко, что ее волосы хлестнули по воздуху. Два шага — и она оказалась передо мной. Я не успел ничего понять, как ее рука — маленькая, но стальная — вцепилась мне в горло. Она впечатала меня в стену с такой силой, что я ударился затылком. Вокруг нас мгновенно образовалась зона тишины. Студенты замерли, разговоры оборвались.
Ее пальцы сжимали мою шею. Недостаточно сильно, чтобы душить, но достаточно, чтобы унизить. Я чувствовал, как ее ногти впиваются в мою кожу. Боль была острой, сладкой. Я смотрел в ее лицо, находящееся в нескольких сантиметрах от моего. Ее карие глаза больше не были пустыми. В них полыхал пожар. Ненависть, ярость, отчаяние — целый коктейль эмоций, который я так жаждал увидеть.
И я улыбнулся. Глупо, блаженно, как идиот. Я получил то, что хотел. Реакцию.
– Дэймонд… – прошипела она мое имя, и оно прозвучало как проклятие. Она чуть сильнее сжала пальцы. – Совсем гордости нету? Я же говорила тебе, исчезни. Но нет… Ты сделал ровно наоборот.
Она смотрела мне прямо в глаза, и я тонул в ее ярости. Это было прекрасно.
– Если хочешь моего прощения, – каждое слово было пропитано ядом, – то сейчас же, вставай на колени и моли о прощении. При всех.
Она бросила мне вызов. Самый страшный, самый унизительный вызов, который только можно было придумать для такого, как я. Она была уверена, что я никогда этого не сделаю. Она хотела увидеть мой отказ, чтобы окончательно убедиться в моей ничтожности, и уйти победительницей.
Она отпустила мою шею и сделала шаг назад, скрестив руки на груди. Королева, ожидающая капитуляции врага. На моей шее горели следы от ее ногтей. Я провел по ним пальцами. Кровь. Моя кровь на ее руках. Идеально.
Прошла минута. Толпа вокруг нас затаила дыхание. Я видел, как в ее глазах мелькнуло торжество. Она была уверена, что победила. Она уже развернулась, чтобы уйти, бросив через плечо презрительное «я так и знала».
И в этот момент я услышал глухой стук.
Это мои колени ударились о холодный кафельный пол.
Она замерла. Я видел ее напряженную спину. Она не верила. Толпа ахнула. Я обхватил ее сзади за талию, прижался лицом к ее спине, вдыхая ее запах. Мои руки сомкнулись на ее животе. Она была такой тонкой, такой хрупкой. И такой сильной.
– Прости меня, – мой голос был рваным шепотом, который слышала только она. – Прости. Я сделаю все, что ты скажешь. Только прости.
Она стояла как изваяние. Я чувствовал, как под моей щекой бешено колотится ее сердце. Я победил? Или проиграл окончательно? Мне было все равно. Я стоял на коленях перед ней, в центре вселенной, и в этот момент не было ничего важнее.
– Встань, – ее голос был едва слышен. Он дрожал.
– Нет, – я сжал ее сильнее. – Пока ты не простишь.
– Встань, придурок, – прошипела она, пытаясь вырваться. – На нас все смотрят.
– Мне плевать.
Я чувствовал, как она дрожит. Она была в шоке. Она не ожидала этого. Она не была к этому готова.
– Хорошо, – выдохнула она. – Хорошо. Я… Встань. Пожалуйста.
Слово «пожалуйста» из ее уст было для меня дороже всех сокровищ мира. Я медленно разжал руки и поднялся. Ее лицо было мертвенно-бледным. Она не смотрела на меня. Она смотрела на десятки пар глаз, устремленных на нас.
– Пошли отсюда, – я схватил ее за руку. Ее ладонь была ледяной.
Я потащил ее за собой, не обращая внимания на ее слабое сопротивление. Я вел ее сквозь расступившуюся толпу, вниз по лестнице, на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но мы не остановились. Я довел ее до своей машины, открыл пассажирскую дверь и почти втолкнул ее внутрь. Сам сел за руль и заблокировал двери.
Мы сидели в тишине. Она смотрела в окно, на прохожих, на серый снег. Она не произнесла ни слова.
– Куда ты меня везешь? – наконец спросила она, не поворачивая головы.
– Туда, где нас никто не увидит.
Я нажал на газ. Я вез ее к себе. В свою клетку. Но на этот раз все было по-другому. На этот раз она ехала не как заложница. Она ехала как победительница, которая сама не понимала, что делать со своей победой.
***
В квартире было тихо и сумрачно. Я не включил верхний свет, лишь несколько бра на стенах, создававших интимный полумрак. Она вошла и замерла на пороге гостиной. Она не разулась. Она стояла в своих ботинках на моем дорогом паркете, готовая в любой момент сбежать.
– Зачем ты это сделал? – ее голос был тихим, в нем не было ярости. Только растерянность.
– Ты сама сказала, – я подошел и встал напротив нее.
– Я не думала, что ты… – она замолчала.
– Ты недооценила меня, Ириска. Ты думала, моя гордость для меня важнее? Ты ошибалась. Нет ничего важнее тебя.
Я поднял руку и коснулся ее щеки. Она вздрогнула, но не отстранилась. Она просто смотрела на меня своими огромными, испуганными глазами.
– Я убью любого, кто причинит тебе боль. Даже если этот кто-то — я сам. То, что я сделал… это было непростительно. И я заслужил это унижение. Я заслужил стоять перед тобой на коленях.
Я провел пальцем по ее губе. Она приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла. Я видел, как в ее глазах борются ненависть и что-то еще. Что-то, чему она боялась дать имя.
И я больше не мог ждать.
Я наклонился и поцеловал ее. Нежно, почти невесомо, лишь касаясь ее губ своими. Это был не поцелуй собственника. Это был поцелуй мольбы. Я целовал ее, вкладывая в это прикосновение все свое отчаяние, всю свою вину, всю свою одержимость.
Она застыла. Она не отвечала, но и не отталкивала. Я углубил поцелуй, и ее губы подались, приоткрылись, впуская меня. Ее вкус. Сладкий, с привкусом мятной жвачки и страха. Я обхватил ее лицо ладонями, боясь, что она исчезнет, растворится в воздухе.
Ее руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, медленно поднялись и легли мне на грудь. Она не отталкивала. Она вцепилась пальцами в кашемир моего джемпера, словно утопающий, хватающийся за спасательный круг.
Я оторвался от ее губ, тяжело дыша. Мы смотрели друг на друга, и мир сузился до пространства между нашими лицами.
– Ненавижу тебя, – прошептала она.
– Я знаю, – прошептал я в ответ.
И снова поцеловал ее. На этот раз жадно, голодно, наверстывая месяцы ожидания. Она ответила. Неумело, с отчаянием, кусая мои губы, смешивая ненависть и желание в один ядовитый, пьянящий коктейль.
Я подхватил ее на руки. Она ахнула, инстинктивно обвив ногами мою талию. Я понес ее в спальню, не прерывая поцелуя. Моя спальня. Темное царство с огромной кроватью и панорамным окном во всю стену. Я опустил ее на шелковые простыни, нависая сверху.
– Ты уверена? – спросил я, давая ей последний шанс отступить.
Вместо ответа она притянула мою голову к себе и снова впилась в мои губы. Это было ее «да».
Я начал раздевать ее. Медленно, благоговейно, как будто распаковывал самый ценный дар в мире. Снял с нее куртку, кофту. Под ней была простая черная футболка. Я целовал каждый открывшийся сантиметр ее кожи. Ее плечи, ее шею, ее ключицы. Она дрожала под моими прикосновениями.
Мои губы спустились ниже, к левой стороне ее шеи. Туда, где под тонкой кожей билась жилка и темнела изящная вязь букв. Мой взгляд был прикован к надписи.
– *Solus Diabolus corpus meum osculari potest*, – прошептал я слова ей на ухо, и тут же коснулся губами первого слова.
Она выгнулась подо мной, ее дыхание сбилось.
– Моё тело может целовать только Дьявол, – я целовал каждое слово, каждую букву, впечатывая свое право в ее кожу. – Ты позвала меня, Ириска. Глупо было думать, что я не приду забрать обещанное.
Я стянул с нее футболку. Ее грудь, обтянутая простым черным бюстгальтером, была идеальна. Я покрыл поцелуями ложбинку между грудей, живот, спускаясь все ниже. Она стонала. Тихие, рваные стоны, которые были для меня самой прекрасной музыкой.
Я избавил ее от джинсов, от последнего клочка белья. Она лежала передо мной. Обнаженная. Уязвимая. Бесконечно прекрасная в своей наготе. Ее кожа была бледной в полумраке комнаты, и я хотел покрыть ее всю следами своих губ, своих зубов. Пометить. Сделать своей без остатка.
Я быстро избавился от своей одежды, не сводя с нее глаз. Она не отводила взгляда. Она смотрела на меня, на мои татуировки, на шрамы, на мое возбуждение. В ее глазах больше не было ненависти. Только темное, первобытное любопытство и желание.
Я снова лег на нее, чувствуя ее гладкую, горячую кожу всем телом.
– Посмотри на меня, – прошептал я.
Она подчинилась.
Я вошел в нее. Медленно, плавно, до самого основания. Она вскрикнула, но это был не крик боли. Это был крик шока, крик переполняющих эмоций. Она была узкой, горячей, влажной. Она сжималась вокруг меня, принимая, поглощая. Я замер, давая ей привыкнуть, глядя в ее расширенные зрачки.
– Моя, – прорычал я, прежде чем начать двигаться.
Это был не секс. Это была война. Битва двух воль, двух тел, двух одержимостей. Я двигался в ней, сначала медленно, размеренно, потом все быстрее, яростнее. Я хотел выбить из нее всю ненависть, всю боль, которую я ей причинил, и заполнить ее собой до краев. Она отвечала мне. Она впивалась ногтями в мою спину, оставляя горящие царапины. Она обвивала меня ногами, прижимая к себе еще плотнее, не давая отстраниться. Она двигалась мне навстречу, ловя мой ритм, подстраиваясь, подчиняясь и подчиняя одновременно.
– Дэймонд… – она стонала мое имя, и это было признанием поражения. И победы.
Я перевернул ее на живот, входя сзади. Так я мог видеть ее лучше. Ее спину, изгиб бедер, то, как она утыкается лицом в подушку, чтобы заглушить крик. Я взял ее грубо, по-собственнически, как и хотел с самого начала. Я слышал ее сбившееся дыхание, ее стоны, и это распаляло меня еще больше. Я наклонился и укусил ее за плечо, оставляя багровый след. Мой знак. Моя печать.
– Скажи, чья ты, – прохрипел я ей в ухо, двигаясь на пределе.
– Твоя… – выдохнула она. – Твоя…
Этого было достаточно. Волна удовольствия накрыла меня, сжигая все дотла. Я закричал, изливаясь в нее, заполняя ее своей сутью. Я почувствовал, как ее тело содрогнулось в ответном оргазме, и рухнул на нее сверху, обессиленный, опустошенный.
Мы лежали так долго, не в силах пошевелиться. Только наше сбившееся дыхание нарушало тишину. Город за окном жил своей жизнью, переливался миллионами огней, не зная, что в этой комнате только что закончилась целая эпоха.
Я перекатился на бок и притянул ее к себе, утыкаясь носом в ее волосы. Она пахла потом, сексом и все тем же своим шампунем. Она не сопротивлялась. Она прижалась ко мне, маленькая, теплая, моя.
– Я все еще ненавижу тебя, – пробормотала она в мою грудь.
– Я знаю, – ответил я, целуя ее в макушку. – Но теперь ты будешь ненавидеть меня в моей постели.
Она ничего не ответила. Просто сильнее прижалась ко мне.
Я лежал, обнимая ее, и смотрел на город. Я не получил прощения. Я получил нечто большее. Я получил ее. Ее тело, ее стоны, ее ненависть, ее неохотное подчинение. Я не разрушил стену между нами. Я просто пробил в ней дверь и вошел, чтобы остаться навсегда.
Игра не была окончена. Она только что по-настоящему началась. И теперь у меня на руках были все козыри. Потому что Дьявол не просто поцеловал ее тело.
Он забрал ее душу.