← Назад к обзору

Дыхание

Стеклянные легкие и шепот из бездны

В подвале загородного дома, где воздух был пропитан запахом озона и формалина, воцарилась странная, почти торжественная тишина. Прошло три дня с тех пор, как Айзек Скэриэл перестал выть и начал мыслить. Он сидел на голом бетонном полу, скрестив длинные, неестественно бледные ноги. Синие нити хекстека под его кожей пульсировали ровно, в такт механическому сердцу, которое теперь работало без сбоев.

Кремлин стоял у входа, прислонившись к дверному косяку. Он выглядел изможденным: темные круги под глазами стали почти черными, а зеленые волосы, обычно безупречно уложенные, спутанными прядями падали на лицо. В руках он держал поднос с едой — сырым мясом и какими-то питательными растворами, которые советовал Синджед.

– Кто он? – голос Айзека прозвучал неожиданно чисто, почти по-человечески, хотя в нем все еще слышался металлический скрежет.

Кремлин вскинул голову, встречаясь взглядом с сияющими синими глазами мертвеца.

– О ком ты?

– О человеке, ради которого ты совершил это кощунство, – Айзек обвел рукой подвал, свои цепи и саму свою воскресшую плоть. – Ты вырвал меня из небытия, ты кормишь меня падалью и прячешь от света. Ты пошел на сделку, которая проклянет твой род до десятого колена. Кто этот счастливчик, Тенвальд? Твой любовник? Твой король?

Кремлин усмехнулся — горько и остро. Он подошел ближе и поставил поднос на пол.

– Его зовут Виктор. И он не мой любовник. Он... он всё для моего брата. А значит, он всё для меня. Он гений, Айзек. Такой же, как ты когда-то, только в нем еще осталась душа. Его легкие сгнили от заунского серого неба. Пилтоверские врачи выписали ему смертный приговор, но я не признаю их законов.

Айзек прищурился, изучая лицо Кремлина.

– Виктор... Я слышал это имя. Мальчишка из Академии, протеже Талиса. Значит, ты хочешь, чтобы я подарил ему вечность?

– Я хочу, чтобы он дышал, – отрезал Кремлин. – Помоги ему, и я дам тебе свободу. Я выправлю тебе документы, дам денег и позволю уйти на все четыре стороны. Но если ты предашь меня...

– Ты убьешь меня снова? – Айзек рассмеялся, и этот звук был похож на хруст ломающихся костей. – Смерть — скучное место, Тенвальд. Там нет ни боли, ни открытий. Я помогу тебе. Не ради твоей свободы, а ради любопытства. Мне хочется посмотреть на этого «гения», который заставил самого генерала миротворцев превратиться в гробокопателя.

Кремлин молча достал ключи. Раздался резкий лязг, и тяжелые кандалы упали на бетон. Он видел, что Айзек все еще выглядит жутко: местами плоть не срослась, обнажая стальные пластины и светящиеся трубки, но в целом он напоминал человека. Мужчину лет тридцати, худощавого, с острыми чертами лица — ровесника самого Кремлина.

– Наверху есть ванная, – Кремлин указал на лестницу. – Смой с себя эту грязь. Там лежит одежда. Твоя комната — вторая слева. Я не могу держать человека в цепях, даже если этот человек восстал из могилы. Но помни: Вагнер следит за каждым твоим шагом.

Айзек медленно поднялся, разминая затекшие плечи.

– Ты странный человек, Кремлин Тенвальд. В тебе слишком много милосердия для того, кто только что сотворил монстра.

Пока в загородном доме мертвец учился заново быть живым, в Пилтовере, в квартире Эвила, царила атмосфера хрупкого, почти болезненного счастья.

Вечернее солнце заливало гостиную мягким золотом. Виктор сидел на диване, подставив спину теплым рукам Эвила. На ученом не было рубашки, и в этом свете его худоба казалась особенно пугающей: каждое ребро, каждый позвонок были отчетливо видны под бледной, почти прозрачной кожей. Искривленный сколиозом позвоночник напоминал натянутый лук.

Эвил двигался медленно, втирая в кожу Виктора ароматное масло. Его длинные пальцы, привыкшие к вспышкам камер и шелку дорогих тканей, теперь находили свое истинное призвание в этом простом, интимном жесте.

– Тебе не больно? – прошептал Эвил, наклоняясь к самому уху ученого.

– Нет... – Виктор прикрыл глаза, издавая тихий вздох облегчения. – Твои руки... это магия посильнее хекстека, Эвил.

Эвил улыбнулся, целуя Виктора в острое плечо, прямо там, где россыпь родинок напоминала созвездие. Для него Виктор не был больным или изувеченным. В каждом изъяне, в каждом шраме он видел историю борьбы, силу духа, которую не могли сломить ни Заун, ни Пилтовер. Он видел в нем самого красивого человека во всем мире.

– Ты сегодня много ходил, – заметил Эвил, продолжая массаж. – Я видел, как ты пробовал стоять без трости у окна. Зачем ты так рискуешь?

Виктор обернулся, перехватывая руку блондина и прижимая ее к своим губам. Его глаза светились озорным, почти прежним огнем.

– Я не хочу, чтобы ты вечно видел во мне калеку, Эвил. Я хочу иметь возможность пригласить тебя на танец, когда всё это закончится. Или хотя бы дойти до кухни, не напоминая при этом старый скрипучий механизм.

Эвил покраснел, его сердце забилось чаще. Он подался вперед, сокращая расстояние между ними, и вовлек Виктора в поцелуй — долгий, сонный и бесконечно нежный. Они замерли так, сплетясь телами, наслаждаясь теплом друг друга. Виктор шутил больше обычного, старался казаться бодрее, и Эвил позволял ему эту маленькую ложь, хотя в глубине души его ледяной ужас никуда не исчезал.

Прошел месяц. В подвале загородного дома Айзек Скэриэл, полностью восстановивший ясность ума, работал над своим шедевром. Он не чертил на бумаге — он выжигал схемы прямо на медных пластинах. На столе перед ним лежали они: механические легкие. Тончайшая работа из латуни, хекстековых волокон и полупрозрачных фильтров. Они походили на два огромных стеклянных цветка, внутри которых пульсировало синее пламя.

– Готово, – произнес Айзек, когда Кремлин в очередной раз спустился к нему. – Это лучшее, что я создавал. Они не просто будут качать воздух. Они будут очищать его, преобразуя токсины в энергию для ядра. Твой Виктор станет... совершенным.

Кремлин посмотрел на устройство, и в его глазах отразился холодный блеск металла.

– Тогда едем. Пора закончить это.

Приезд Кремлина в квартиру Эвила всегда был событием, но в этот раз атмосфера была иной. Когда дверь открылась, и в гостиную вошел Кремлин, а за ним — высокая фигура в строгом черном пальто и с низко надвинутой шляпой, Виктор, сидевший за книгой, инстинктивно напрягся.

– Привет, братишка, – Кремлин попытался улыбнуться своей привычной ехидной улыбкой, но она вышла кривой и натянутой. – Витя, Эвил... У нас гости.

Айзек медленно снял шляпу. Его лицо, теперь почти полностью восстановленное, было мертвенно-бледным, а глаза светились неземным синим светом.

Виктор побледнел. Книга выпала из его рук, с глухим стуком ударившись о ковер. Он узнал его мгновенно. Фотографии в архивах Академии, рассказы Синджеда о «безумном мастере плоти»...

– Скэриэл... – прошелестел Виктор, цепляясь за подлокотник кресла. – Это невозможно. Ты умер шесть лет назад. Взрыв в лаборатории...

– Смерть — понятие относительное, коллега, – Айзек изобразил подобие поклона, и в его голосе послышался сухой шелест. – Особенно когда у тебя есть такой настойчивый покровитель, как господин Тенвальд.

Эвил, заметив ужас на лице Виктора, мгновенно оказался рядом с ним. Он обнял его за плечи, гневно глядя на брата.

– Кремлин! Что это значит? Кто этот человек? Почему Вик так напуган?

Кремлин запер дверь на засов и повернулся к ним. Его голос был твердым, как сталь.

– Это единственный шанс Виктора выжить, Эвил. Мы здесь не для светских бесед. Айзек привез то, что заменит сгнившие части.

Виктор перевел взгляд с Кремлина на Айзека, а затем на кожаный саквояж в руках хирурга.

– Ты хочешь... пересадить мне механические легкие? – Виктор горько рассмеялся, и этот смех перешел в тяжелый, надрывный кашель. Эвил судорожно прижал к его губам платок, который тут же окрасился красным.

– Это безумие, – выдохнул Эвил, когда приступ закончился. – Вы не можете... Живой орган нельзя просто заменить железкой! Это убьет его!

Айзек сделал шаг вперед. Его движения были точными, лишенными лишней суеты. Он начал медленно расстегивать пуговицы своего сюртука, а затем и рубашки.

– Живой орган — это слабость, – произнес он. – Он гниет, он подводит в самый ответственный момент.

Он развел полы рубашки, обнажая грудь. Эвил вскрикнул и отшатнулся, а Виктор подался вперед, не в силах отвести глаз.

В центре грудной клетки Айзека, за прозрачной панелью из закаленного стекла, билось механическое сердце. Оно было окружено сетью светящихся трубок, по которым текла фиолетовая смесь Мерцания и крови. Шестерни вращались с тихим, едва уловимым гулом, создавая ритм, который не имел ничего общего с человеческим пульсом.

– Оно бьется уже шесть лет, – спокойно сказал Айзек. – Оно не знает усталости, не знает страха. Оно — триумф логики над биологией. Виктор, ты ведь понимаешь. Ты сам стремился к этому в своих работах над хекстеком. Ты хотел помочь людям. Начни с себя.

В комнате повисла тяжелая, удушающая тишина. Кремлин стоял у двери, его лицо было бледным, в глазах читался ужас от того, что он видел, и в то же время — непоколебимая решимость довести дело до конца. Он видел, как дрожат руки Эвила, как тот прижимается к Виктору, словно пытаясь защитить его от самого прогресса.

Виктор смотрел на механическое сердце Айзека. В его голове проносились тысячи формул, сотни чертежей. Он видел совершенство конструкции и понимал, какую цену за это пришлось заплатить.

– Ты... ты не просто хирург, – прошептал Виктор. – Ты сам стал своим экспериментом.

– Мы все — лишь материал, – отозвался Айзек. – Вопрос лишь в том, готовы ли мы стать чем-то большим.

Эвил обхватил лицо Виктора ладонями, заставляя его посмотреть на себя. В глазах блондина стояли слезы.

– Вик, не слушай его. Пожалуйста. Мы найдем другой путь. Кремлин, скажи ему! Останови это!

Но Кремлин молчал. Он смотрел на Виктора, и в этом взгляде была мольба. «Живи. Пожалуйста, просто живи, какой бы ценой это ни далось».

Виктор накрыл ладони Эвила своими. Его дыхание было прерывистым, со свистом вырывающимся из разрушенных легких. Он чувствовал, как жизнь по капле уходит из него, оставляя лишь холод.

– Эвил... – Виктор улыбнулся, и эта улыбка была полна бесконечной печали и любви. – Другого пути нет. Мы оба это знаем. Силы Пилтовера исчерпаны. Мое тело — это тюрьма, которая вот-вот рухнет.

– Нет... – Эвил зарыдал, утыкаясь лбом в плечо ученого. – Я не хочу терять тебя. Не так. Не превращайся в машину.

– Я останусь собой, – Виктор приподнял его подбородок, заглядывая в глаза. – Пока ты любишь меня, пока ты помнишь, кто я — я буду человеком. Даже если мое сердце станет стальным, а дыхание — механическим.

Виктор перевел взгляд на Кремлина и Айзека.

– Делайте это. Сейчас. Пока у меня еще есть силы принять это решение.

Айзек кивнул и начал открывать саквояж, доставая инструменты, которые сверкнули в свете ламп холодным, безжалостным блеском. Кремлин подошел к брату и силой отстранил его от Виктора.

– Пойдем, Эвил. Нам нельзя здесь находиться.

– Нет! Пусти меня! – Эвил вырывался, кричал, но Кремлин был сильнее. Он обнял брата, прижимая его к себе, закрывая ему обзор своим телом.

– Тсс... Всё будет хорошо. Он будет жить, слышишь? Он будет жить.

Виктор лег на диван, глядя в потолок. Он чувствовал, как Айзек прикладывает к его лицу маску с усыпляющим газом. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту, были полные отчаяния глаза Эвила и синее сияние хекстека, которое теперь должно было стать его частью.

Операция началась под шум дождя, который снова забарабанил в окна, словно пытаясь заглушить стоны и звон металла. В маленькой квартире Пилтовера, среди книг и чертежей, совершалось таинство, которое навсегда разделило жизнь четверых людей на «до» и «после». Кремлин держал рыдающего Эвила, Айзек Скэриэл кроил плоть и металл, а Виктор уходил в бездну, чтобы вернуться оттуда иным — совершенным, вечным и бесконечно далеким от того мальчика из Зауна, которым он когда-то был.