← Назад к обзору

Его сломали

Стигматы прошлого и ледяное раскаяние

– Тише, Чонгук-и... не дрожи. Ты же знаешь, что я не люблю, когда ты так делаешь.

Чимин стоял в центре своей темной спальни, медленно наматывая на кулак тяжелый кожаный ремень. Его голос был обманчиво мягким, почти ласковым, но в глазах плескалась холодная ярость, от которой воздух в комнате казался густым и липким.

Чонгук стоял у стены, вжимаясь лопатками в холодные обои. Его била крупная дрожь. Всего три часа назад он был в двух шагах от свободы. Тэхён ждал его у старой пристани, мотор лодки уже урчал в ночной тишине, и Чонгук почти почувствовал на губах соленый запах моря и вольную жизнь. Но люди Чимина были повсюду. Его поймали прямо на причале, скрутили и бросили в машину, как мешок с мусором.

– Я ведь просил тебя, – Чимин сделал шаг вперед, звук его тяжелых туфель по паркету отозвался в ушах Чонгука ударом молота. – Я просил тебя быть благоразумным. Я дал тебе всё. Мою фамилию, мой дом, моё сердце. А ты решил, что можешь просто... сбежать к этому нищему художнику?

– Я не вещь, Чимин... – голос Чонгука сорвался на хрип. – Ты обещал, что я никогда больше не буду бояться. Ты обещал!

– Я обещал это тому Чонгуку, который был мне верен! – вдруг взревел Чимин, и этот крик заставил омегу вскрикнуть и закрыть голову руками. – А предатели заслуживают только одного. Повернись. К стене. Живо.

– Пожалуйста, нет... Чимин-ши, умоляю, только не это... – Чонгук сполз по стене, падая на колени. – Бей меня, запри в подвале, только не ремень... Пожалуйста, я всё сделаю, я забуду его имя, я буду твоим псом, только не бей!

Тень прошлого, черная и удушливая, накрыла его с головой. Перед глазами всплыли гнилые стены отцовского подвала, запах плесени и свист пряжки, за которым всегда следовала вспышка боли. Он снова был тем маленьким мальчиком, который молил о пощаде, захлебываясь собственными слезами.

Чимин не слышал. В его голове пульсировала обида — жгучая, первобытная обида альфы, чью преданность растоптали. Он схватил Чонгука за воротник свитера и рывком поднял на ноги, разворачивая лицом к стене.

– Ты поймешь, Чонгук. Ты запомнишь этот урок на всю жизнь.

Первый удар пришелся по спине. Свист кожи разрезал тишину, и Чонгук издал звук, который не был похож на человеческий голос. Это был хрип сломанного существа. Ткань дорогого свитера лопнула, обнажая нежную кожу.

– Это за твою ложь, – процедил Чимин, снова замахиваясь.

Второй удар. Третий.

Чонгук перестал кричать после четвертого. Он просто уткнулся лбом в стену, впиваясь ногтями в обои, и содрогался всем телом. Каждый удар ремня выбивал из него остатки той личности, которую он так бережно взращивал эти годы. С каждым свистом кожи он проваливался всё глубже в тот самый подвал. Ему казалось, что это не Чимин — красивый, властный, пахнущий дорогим парфюмом, — а его отец, обросший и пьяный, вымещает на нем свою злобу.

– Замолчи... папа, пожалуйста, замолчи... – прошептал Чонгук, теряя связь с реальностью. – Я доел хлеб... я больше не буду просить... только не по лицу...

Чимин замахнулся для очередного удара, но рука его замерла в воздухе. Слова, сорвавшиеся с губ омеги, прошили его сознание острее любой пули. Он посмотрел на Чонгука. Юноша не просто плакал — он находился в состоянии глубочайшего шока. Его глаза были широко открыты, но взгляд был направлен в никуда, зрачки расширились, а лицо приобрело землистый оттенок.

Ремень выпал из ослабевших пальцев Чимина.

– Чонгук? – голос альфы дрогнул.

Он сделал шаг к нему, намереваясь обнять, прижать к себе, залечить то, что сам только что разрушил. Но как только Чимин коснулся его плеча, произошло нечто ужасное.

Чонгук не просто отпрянул. Он буквально рухнул на пол, забиваясь под массивный дубовый стол, стоявший в углу комнаты. Он сжался в такой тесный комок, что казалось, кости его сейчас хрустнут.

– Нет! Нет, не надо! – закричал он, закрывая лицо руками и раскачиваясь из стороны в сторону. – Я буду сидеть тихо! Я не буду просить свет! Пожалуйста, господин, только не в темноту!

Чимин застыл, пораженный увиденным. Он видел перед собой не своего мужа, не прекрасного омегу, которого он лелеял, а того самого перепуганного ребенка с аукциона, сломленного и уничтоженного. Всё то доверие, которое они строили по кирпичику в течение трех лет, рухнуло, превратившись в пыль под ударами ремня.

– Чонгук-и... это я. Это Чимин. Посмотри на меня, – Чимин опустился на колени у стола, протягивая руку.

Чонгук издал пронзительный, полный животного ужаса вопль и забился еще глубже, ударяясь головой о заднюю стенку стола.

– Уйди! Не трогай меня! Убей меня сразу, только не трогай! – он начал судорожно царапать свои руки, оставляя на коже красные борозды. – Я вещь... я просто вещь... не надо...

Чимин отдернул руку, словно обжегся. Его собственное сердце, казалось, разорвалось на куски. Он осознал, что совершил самое страшное преступление — он стал тем самым монстром, от которого обещал защищать. Он использовал силу против того, кто не мог ответить. Он ударил по самому больному — по памяти о насилии.

– Боже... что я наделал... – прошептал Чимин, закрывая лицо ладонями.

В комнате повисла тяжелая, удушающая тишина, прерываемая только судорожным, рваным дыханием Чонгука из-под стола. Альфа сидел на полу, чувствуя, как внутри него всё выгорает. Его ярость испарилась, оставив после себя только пепел и невыносимый стыд.

– Чонгук, – Чимин заговорил очень тихо, стараясь, чтобы в его голосе не было ни капли властности. – Я ухожу. Я сейчас уйду. Я не трону тебя.

Он медленно поднялся, пятясь к двери. Он видел, как Чонгук следит за каждым его движением из своего укрытия — глазами, полными такого дикого, парализующего страха, какого Чимин не видел даже у своих врагов перед казнью.

Выйдя из комнаты, Чимин не запер дверь. Он просто прислонился к ней лбом, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая, жгучая слеза. Он уничтожил его. Снова.

***

Прошло два дня. Чонгук почти не выходил из комнаты. Он не ел, почти не пил и вздрагивал от каждого шороха в коридоре. Чимин не решался войти. Он спал в гостевой спальне, если это можно было назвать сном — каждый раз, закрывая глаза, он слышал свист ремня и видел этот мертвый взгляд омеги.

На третий день Чимин не выдержал. Он приготовил поднос с едой сам — так же, как в самый первый день их знакомства. Он поставил его у двери и тихо постучал.

– Чонгук... я принес еду. Я оставлю ее здесь. Я не войду, если ты не хочешь.

За дверью было тихо. А потом послышался слабый шорох.

– Чимин-ши? – голос был таким тонким, что сердце альфы сжалось в тиски.

– Да, это я.

– Вы... вы принесли ремень?

Этот вопрос ударил Чимина под дых сильнее любого физического воздействия. Он опустился на пол прямо в коридоре, прислонившись спиной к двери.

– Нет, Чонгук. Никогда больше. Я... я клянусь тебе всем, что у меня есть. Я выбросил его. Я совершил ужасную ошибку. Мне нет прощения, я знаю.

По ту сторону двери послышался всхлип.

– Почему вы это сделали? Я ведь... я просто хотел дышать.

– Потому что я трус, Чонгук, – Чимин закрыл глаза, прижимаясь затылком к дереву. – Я испугался, что потеряю тебя, и этот страх превратил меня в зверя. Я думал, что владею тобой, но на самом деле я просто боялся, что без тебя я — ничто. Я стал похож на твоего отца, и это самая большая боль, которую я когда-либо чувствовал.

Дверь медленно, со скрипом приоткрылась. Чонгук стоял в проеме, закутанный в огромный плед, бледный, с темными кругами под глазами. Он выглядел как тень самого себя. Когда их взгляды встретились, Чонгук непроизвольно сделал шаг назад, и Чимин увидел, как он сжал края пледа побелевшими пальцами.

– Не подходите... пожалуйста, – прошептал омега.

– Я не подойду, – Чимин остался сидеть на полу, показывая пустые ладони. – Чонгук... если ты хочешь уйти... если ты действительно любишь его и хочешь быть с ним... я не стану тебя держать. Я дам тебе денег, я куплю вам дом в любой точке мира. Я просто хочу, чтобы ты перестал меня бояться.

Чонгук внимательно смотрел на него. Он видел перед собой не всемогущего Пака Чимина, а сломленного мужчину, чей голос дрожал от истинного раскаяния.

– Вы правда отпустите? – недоверчиво спросил он.

– Правда. Я заслужил твою ненависть, но я не хочу быть твоим тюремщиком.

Чонгук медленно опустился на пол напротив него, по другую сторону порога. Между ними было всего два метра, но казалось — целая пропасть.

– Я не ненавижу вас, Чимин-ши, – тихо сказал Чонгук, и в его глазах блеснули слезы. – Я просто... я очень устал бояться. Всю мою жизнь я от кого-то завишу. Сначала отец, потом аукцион, потом вы. Я даже к Тэхёну хотел сбежать, потому что думал, что с ним я буду другим. Но теперь я понимаю... я не знаю, кто я такой без чьей-то воли.

– Прости меня, – Чимин склонил голову, его плечи задрожали. – Прости, что не дал тебе стать собой. Прости за каждый удар. Я бы отдал всё, чтобы вернуть тот вечер и просто обнять тебя.

Чонгук смотрел на него долго, мучительно долго. Воздух между ними вибрировал от невысказанных слов и старой боли.

– Покажите мне свои руки, – вдруг попросил омега.

Чимин удивленно поднял взгляд и протянул руки вперед. Чонгук осторожно, словно касаясь раскаленного железа, дотронулся кончиками пальцев до ладони Чимина. Он не отпрянул.

– Вы дрожите, – заметил Чонгук.

– Мне страшно, – признался Чимин, глядя ему в глаза. – Мне никогда в жизни не было так страшно, как сейчас. Страшно, что я окончательно потерял твою душу.

Чонгук вздохнул, и этот вздох был полон такой взрослой, горькой мудрости, которая не должна была принадлежать восемнадцатилетнему юноше.

– Вы не потеряли ее. Но вы ее ранили. Очень сильно.

Он медленно убрал руку и запахнул плед плотнее.

– Я не уйду к Тэхёну. Не сейчас. Я не хочу переходить из одних рук в другие. Я хочу... я хочу пожить один. В том маленьком домике у озера, который вы купили прошлым летом. Без охраны. Без камер. Без вашего контроля.

Чимин кивнул, готовый на любые условия.

– Хорошо. Всё, что пожелаешь.

– И еще одно, – Чонгук посмотрел на него прямо и серьезно. – Не просите прощения словами. Докажите мне, что я больше не вещь. Дайте мне право сказать «нет» и услышать ваше «хорошо».

– Я обещаю, Чонгук-и. Клянусь своей жизнью.

Чимин поднялся, всё еще не приближаясь. Он чувствовал, что этот момент — их последний шанс. Либо они смогут перерасти эту боль, либо она поглотит их обоих.

– Я подготовлю машину на завтра, – сказал Чимин. – Ключи будут у тебя. Ты сам решишь, когда уехать и когда... если захочешь... вернуться.

– Спасибо, – Чонгук слегка склонил голову. – Чимин-ши?

– Да?

– Пожалуйста... больше никогда не берите в руки ремень. Даже если я буду очень виноват.

Чимин закрыл глаза, чувствуя, как сердце обливается кровью.

– Никогда. Я скорее отрублю себе руку, чем снова причиню тебе боль.

Когда Чонгук закрыл дверь, Чимин еще долго стоял в коридоре. Он знал, что впереди у них месяцы, а может и годы исцеления. Он знал, что Чонгук может никогда не вернуться из того домика у озера. Но он также знал, что сегодня он сделал самый важный шаг в своей жизни — он наконец-то по-настоящему освободил того, кого любил.

И в этой пустоте особняка, среди золота и мрамора, Пак Чимин впервые понял, что истинная власть — это не способность подчинять, а способность отпускать.

На следующее утро Чонгук уехал. Он не оглядывался на особняк, когда машина выезжала за ворота. Он смотрел вперед, на дорогу, которая впервые в его жизни принадлежала только ему. А Чимин стоял у окна своего кабинета, провожая его взглядом, и в его руках больше не было ничего, кроме надежды. Хрупкой, как лепесток вишни, но живой.

Стигматы прошлого останутся навсегда, но теперь на их месте начали прорастать ростки чего-то нового. Чего-то, что нельзя было купить ни за какие деньги мира. Чего-то, что начиналось с простого, честного и такого трудного прощения.