Ф
Между чернилами и магией
Утро в соборе Эренфеста началось не с привычного звона колоколов, а с грохота, доносившегося из мастерской Роуз-Майн. Сильвестр, который в последнее время зачастил в храм под предлогом «важных государственных консультаций», а на самом деле просто сбегая от бумажной волокиты, вздрогнул и едва не пролил чай.
– Фердинанд, скажи мне, это очередной взрыв энтузиазма моей удочеренной или леди Тома решила проверить на прочность стены твоего святилища? – Ауб Эренфест с любопытством вытянул шею, глядя в сторону коридора.
Фердинанд, сидевший напротив с идеально прямой спиной, даже не поднял взгляда от отчета. Только едва заметно дернувшаяся жилка на виске выдавала его истинное состояние.
– Роуз-Майн и Тома обсуждают иллюстрации к новому изданию, – ледяным тоном ответил он. – Судя по звуку, они не сошлись в вопросе цветопередачи магических кругов.
– О, я бы на это посмотрел! – Сильвестр хохотнул. – Две иномирянки в одном помещении — это либо рождение новой эры, либо конец света. Кстати, о новой эре... Ты ведь понимаешь, что слухи ползут по всему герцогству?
Фердинанд наконец отложил перо. Его золотистые глаза сузились, становясь похожими на два застывших слитка металла.
– Слухи о чем именно, Сильвестр?
– О том, что наш непоколебимый Верховный жрец нашел себе достойную партию. Рыцари Экхарта только и шепчутся, что ваша мана резонирует так сильно, что в саду собора начали расти цветы, которые обычно цветут только в центре суверенных земель. И уровень, Фердинанд... такой уровень маны у женщины, которая не принадлежит к высшей аристократии, — это политическая бомба.
– Она не просто женщина, – процедил Фердинанд. – Она обладает знаниями, которые могут либо возвысить Эренфест, либо стереть его с лица земли. Мой интерес к ней носит исключительно исследовательский и... охранительный характер.
– Ну конечно, – Сильвестр широко улыбнулся. – Именно поэтому ты вчера лично проверял качество ткани для её нового гардероба. Исследовал плотность шелка, не иначе?
Фердинанд не успел ответить. Дверь кабинета распахнулась, и внутрь влетела Роуз-Майн, за которой спокойным, исполненным грации шагом шла Тома. На девушке сегодня было черное платье, облегающее фигуру и расширяющееся книзу, что делало её похожей на опасную, но прекрасную ночную лилию.
– Господин Фердинанд! – Роуз-Майн подбежала к столу, размахивая листом бумаги. – Тома говорит, что мы должны использовать растительную ману для закрепления цвета! Это позволит книгам светиться в темноте! Представляете, читать ночью без ламп!
– И испортить зрение окончательно, – сухо заметил Фердинанд, переводя взгляд на Тому. – Леди Тома, я полагал, вы будете придерживаться более... традиционных методов.
Тома оперлась руками о край его стола, бесцеремонно вторгаясь в его личное пространство. От неё пахло грозой и старыми книгами — сочетание, которое в последнее время лишало Фердинанда сна.
– Традиции — это прекрасно, если они не превращаются в кандалы, – она лукаво прищурилась. – К тому же, Фердинанд, ты ведь сам вчера жаловался, что магические чернила быстро выцветают при контакте с твоей маной. Я просто предлагаю решение. Или ты злишься, потому что решение пришло не в твою светлую голову?
Сильвестр, наблюдавший за этой сценой, едва сдерживал смех. Никто в Эренфесте не смел так разговаривать с Фердинандом. Даже он, ауб, старался выбирать выражения, когда его брат был не в духе.
– Я не злюсь, – Фердинанд медленно встал, из-за чего Тома оказалась вынуждена немного закинуть голову, чтобы продолжать смотреть ему в глаза. – Я предостерегаю. Ваша мана... она слишком активна. Если вы добавите её в чернила, книга может стать магическим артефактом. Вы понимаете, что произойдет, если обычный мирянин откроет такую книгу?
– Она его не убьет, если я этого не захочу, – отрезала Тома, и её голос вдруг обрел ту самую пугающую глубину, которую они слышали в пещере. – Моя мана чувствительна к намерениям. Если человек хочет учиться, книга откроется. Если хочет навредить — превратится в пепел. Это ли не идеальная защита авторских прав, о которых так печется Роуз-Майн?
Роуз-Майн активно закивала, её глаза-бусинки светились восторгом.
– Это гениально! Тома, вы просто чудо!
– Довольно, – Фердинанд потер переносицу. – Сильвестр, Роуз-Майн, оставьте нас. Мне нужно обсудить с леди Томой вопросы её... безопасности.
Сильвестр мгновенно вскочил, подхватывая Роуз-Майн под мышку.
– Понял, не дурак! Пойдем, маленькая книжница, проверим, как там поживает наш печатный станок. Кажется, взрослым нужно «синхронизировать потоки».
Когда дверь за ними закрылась, в кабинете повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Мана Фердинанда, обычно сдержанная, начала непроизвольно просачиваться в пространство, откликаясь на присутствие Томы.
– Ты снова это делаешь, – тихо сказала Тома, обходя стол и останавливаясь прямо перед ним.
– Что именно? – его голос звучал глухо.
– Пытаешься задавить меня своим авторитетом, чтобы скрыть, как сильно тебя пугает то, что происходит между нами. Фердинанд, ты ведь ученый. Ты знаешь, что наши уровни маны не просто равны. Они идентичны по частоте. В этом мире это означает только одно.
Фердинанд резко схватил её за запястье. Он не применял силу, но его хватка была властной.
– Это означает политический кризис! – вырвалось у него. – Ты понимаешь, что если я объявлю тебя своей невестой, другие герцогства объявят нам войну? Они решат, что Эренфест скрывает «оружие богов». Ты — Королева смерти, Тома. Твое имя вписано в черные списки соседних стран.
Тома не пыталась освободиться. Напротив, она сделала еще шаг вперед, так что их груди почти соприкасались.
– А еще я та, кто может исцелить твою усталость, – прошептала она. – Я видела твои сны, Фердинанд, когда мы коснулись друг друга в библиотеке. Ты всю жизнь несешь на себе груз этого герцогства. Ты один в своей башне из слоновой кости. Но теперь я здесь. И я не боюсь ни твоих врагов, ни твоей маны.
Она приложила свободную руку к его груди, прямо над сердцем. Фердинанд вздрогнул. Золотистое сияние начало разливаться по комнате, окутывая их обоих коконом света. Это был не боевой прием и не ритуал. Это было признание.
– Я злюсь, – вдруг признался Фердинанд, и его голос сорвался. – Я злюсь, потому что до твоего появления у меня был план. У меня был порядок. А теперь я не могу провести и часа, не думая о том, какое платье ты выберешь сегодня и какую очередную дерзость скажешь мне при свидетелях. Ты — хаос, Тома.
– Хаос — это просто порядок, который ты еще не изучил, – она улыбнулась, и на этот раз в её улыбке не было насмешки. – Позволь мне помочь тебе, Фердинанд. Не как подчиненная, не как инструмент. А как равная.
Фердинанд медленно отпустил её запястье, но только для того, чтобы коснуться её щеки. Его пальцы, обычно холодные, теперь казались горячими.
– Равная... – повторил он, словно пробуя слово на вкус. – В этом королевстве нет слова «равная» для женщины. Есть только «супруга».
– Тогда придумай новое слово, – Тома накрыла его руку своей. – Ты ведь у нас гений. Напиши новый закон, создай новый ритуал. А Роуз-Майн напечатает об этом книгу.
Фердинанд на мгновение закрыл глаза, позволяя своей мане полностью слиться с её сиянием. Напряжение, копившееся годами, начало медленно отступать, сменяясь странным чувством защищенности. Он, защитник Эренфеста, впервые чувствовал, что его самого защищают.
– Хорошо, – наконец сказал он, открывая глаза. В них больше не было льда — только решимость. – Но если ты еще хоть раз назовешь меня «колючим ежом» в присутствии Вильфрида, я лично запру тебя в библиотеке на неделю.
Тома рассмеялась, и этот звук заставил магические лампы в кабинете вспыхнуть ярче.
– О, Фердинанд... Ты только что предложил мне самое заманчивое наказание в моей жизни. Запереть меня в библиотеке с тобой? Это вызов?
– Это предупреждение, – он едва заметно улыбнулся кончиками губ.
В этот момент дверь снова приоткрылась, и в щель просунулась голова Вильфрида.
– Тома, там кабан! Ну, не мертвый, настоящий! Дамуэль поймал его и не знает, что делать! Ты обещала показать, как... Ой.
Мальчик замер, глядя на светящийся кокон маны и на то, как рука Верховного жреца покоится на щеке их таинственной гостьи.
– Я... я, наверное, пойду? – пролепетал Вильфрид, медленно пятясь.
– Иди, Вильфрид, – не оборачиваясь, бросил Фердинанд. – И скажи Дамуэлю, что если он не справится с кабаном самостоятельно, завтра он будет переписывать священные тексты до рассвета.
Когда мальчик убежал, Тома покачала головой.
– Ты неисправим. Снова пугаешь детей.
– Я поддерживаю дисциплину, – Фердинанд наконец отстранился, возвращая себе официальный вид, хотя его глаза всё еще светились теплом. – А теперь, леди Тома, нам действительно пора заняться делом. Если мы хотим, чтобы ваше пребывание здесь стало легальным, нам нужно подготовить документы для Королевского совета. И боюсь, нам придется продемонстрировать им ваш уровень маны.
– Хочешь устроить шоу? – Тома поправила волосы. – Что ж, я не против. Пусть знают, что у Эренфеста теперь не один «ледяной замок», а целая крепость.
– И эта крепость будет построена на бумаге и чернилах, – добавил Фердинанд, глядя на стопку листов, оставленных Роуз-Майн.
Он понимал, что впереди их ждут трудности. Соседние герцогства будут завидовать, дворяне будут плести интриги, а Королевский совет потребует объяснений. Но глядя на Тому, которая уже увлеченно рассматривала его магические инструменты, он знал: впервые в жизни ему не придется сражаться в одиночку.
Мана внутри него пела, и этот мотив был удивительно похож на шелест страниц новой, еще не написанной книги. Книги, в которой «Королева смерти» и «Святой отец» наконец-то нашли свой общий язык.
– Тома, – позвал он, когда она уже подошла к двери.
Она обернулась.
– Спасибо. За то, что не осталась в той пещере.
Она тепло улыбнулась ему.
– Спасибо тебе, Фердинанд. За то, что твоя пещера оказалась намного уютнее, чем я ожидала.
Вечернее солнце Эренфеста медленно опускалось за горизонт, окрашивая башни собора в золотой и алый. В мастерской внизу Роуз-Майн уже вовсю командовала рабочими, подготавливая станки к новой печати. История этого мира переписывалась прямо сейчас — не мечами и заклинаниями, а чувствами двух людей, которые были слишком сильны, чтобы быть одинокими.
И где-то в глубине души Фердинанд знал: следующая улыбка, которую он подарит этой женщине, будет самой настоящей. Потому что рядом с ней по-другому просто не получалось.