← Назад к обзору

🤎💬🤍📓❤️🔥💛🌞💚🥑💙💦💝👄💜☠️

Соната для неисправного робота и дождевых капель

– Зонтик, ты когда-нибудь задумывался о том, что тишина — это на самом деле самый громкий звук в мире? – Вару сидел на полу в своей комнате, окружённый горой разобранных запчастей от старых приставок и запутавшихся проводов. Его зелёные очки съехали на кончик носа, открывая сосредоточенный взгляд.

– Почему ты так решил? – Зонтик, сидевший на кровати и пытавшийся распутать гирлянду, которую Вару «импульсивно» купил на распродаже (хотя до Нового года было ещё полгода), поднял глаза. – Мне всегда казалось, что тишина — это покой.

– Покой — это для мертвецов, – фыркнул Вару, резко дёрнув какой-то рычажок. – Для живых тишина — это вакуум. Она давит на уши, заставляет тебя слышать, как кровь стучит в висках, как шестерёнки в голове скрипят. Именно поэтому я всегда создаю шум. Если я шумлю, значит, я контролирую пространство. Понимаешь, Тряпка?

Зонтик кивнул, хотя до конца не был уверен, что понимает. Вару сегодня был на удивление разговорчивым в «философском» смысле. После того случая с неоновой вывеской и музыкой что-то между ними изменилось. Вару всё ещё язвил, всё ещё мог подставить подножку в коридоре, но когда они оставались вдвоём, его колючки словно становились мягче, превращаясь в ворс старого, потрёпанного, но тёплого ковра.

– Знаешь, Куромаку сегодня утром сказал, что твоё поведение стало на двенадцать процентов менее деструктивным, – тихо произнёс Зонтик, улыбаясь. – Он считает, что ты просто выдохся, но я-то знаю...

– Ничего ты не знаешь! – Вару мгновенно вскинулся, его лицо приняло привычное ехидное выражение. – Курилка пусть свои проценты себе в одно место засунет. Я просто готовлю нечто настолько масштабное, что мне нужно время на перезарядку. Понял? Это затишье перед бурей. Глобальный пранк века. Я, может, собираюсь покрасить всё небо в зелёный, а вы тут расслабились.

– Конечно, Вару. Небо — это очень амбициозно, – Зонтик не стал спорить. Он знал, что прямолинейность Вару — это его щит. Если он признает, что стал «добрее», это будет означать потерю его драгоценной свободы быть «плохим».

Вару вдруг замер, прислушиваясь. За окном послышались первые тяжелые капли дождя. Они застучали по подоконнику, создавая рваный, хаотичный ритм. Пятый клон нахмурился, его СДВГ тут же заставило его пальцы выстукивать тот же ритм по металлическому корпусу приставки.

– Дождь, – буркнул Вару. – Терпеть не могу дождь. Он пахнет сыростью и безнадёгой. И цветы после него воняют ещё сильнее. Аллергия, чтоб её.

– А мне нравится, – Зонтик подошёл к окну. – Дождь смывает пыль. Кажется, что мир обновляется.

– Мир не обновляется, он просто становится мокрым и грязным, – Вару встал и подошёл к Зонтику, вставая чуть позади. – В людях столько же грязи, сколько в этих лужах. Ты просто прикрываешь её своим голубым зонтиком и делаешь вид, что всё окей. Но я вижу дно, Зонтя. Я всегда вижу дно.

– И что ты там видишь? – Зонтик обернулся, оказавшись совсем близко к Вару.

– Себя, – честно ответил Вару, и в этот момент его голос лишился всякой издёвки. – Я вижу там парня, который считает, что зла в нём больше, чем добра, потому что так проще. Проще быть монстром, чем человеком, которого могут обидеть.

Зонтик почувствовал, как сердце сжалось от этой внезапной откровенности. Он протянул руку и коснулся плеча Вару. Тот вздрогнул, но не отпрянул. Его потребность в телесном контакте была как жажда, которую он пытался скрыть, делая вид, что ему совсем не хочется пить.

– Вару, – позвал Зонтик мягко. – Ты не монстр. Монстры не покупают пиццу с грушами для других. Монстры не пишут музыку, от которой хочется и плакать, и танцевать одновременно. Ты просто... заблудился в собственном лабиринте.

– Лабиринт — это весело, там можно расставлять ловушки, – Вару попытался вернуть ухмылку, но она вышла какой-то кривой. – Слушай, Тряпка... Я тут подумал. Раз уж мы вроде как... ну, общаемся без мордобоя... Хочешь посмотреть моё «секретное логово»?

Зонтик удивлённо моргнул.

– Мы же и так в твоей комнате.

– Ой, не тупи! Это просто спальня, – Вару закатил глаза. – Настоящее логово там, где я творю свой «кринж», как ты это называешь. Пошли, пока Курилка не заставил нас дежурить на кухне.

Они прокрались на чердак. Это было место, куда клоны заглядывали редко — там было пыльно, темно и пахло старой бумагой. Но в дальнем углу, за штабелями пустых коробок, Зонтик увидел нечто невероятное.

Там стоял старый компьютерный монитор, обклеенный кислотными наклейками, несколько синтезаторов, соединённых между собой целой паутиной кабелей, и огромное кресло, сшитое из лоскутов разной ткани. На стене висела огромная шахматная доска, где фигуры держались на магнитах.

– Добро пожаловать в штаб-квартиру Хаоса, – Вару сделал широкий жест рукой. – Здесь я прячусь от ваших «правильных» рож. Здесь нет добра, нет зла, есть только биты и алгоритмы.

Зонтик заворожённо обвёл взглядом комнату.

– Вару... это потрясающе. Ты сам всё это собрал?

– Кое-что купил на те деньги, что должны были пойти на общие нужды, кое-что нашёл на помойке, – Вару плюхнулся в кресло. – Импульсивные покупки — моё второе имя, ты же знаешь. Но смотри.

Он нажал несколько кнопок, и монитор ожил, заливая чердак зелёным светом. Послышались знакомые восьмибитные звуки, но теперь они были сложнее, многослойнее.

– Я пытаюсь создать симфонию, – вдруг признался Вару, не глядя на Зонтика. – Но у меня не получается финал. Всё звучит как-то... оборванно. Будто чего-то не хватает.

Зонтик подошёл ближе, вслушиваясь в электронный ритм.

– Может быть, тебе не хватает тишины? – предположил он. – Ты сказал, что тишина давит. Но в музыке пауза — это тоже часть мелодии. Без неё звуки превращаются в шум.

Вару замер. Его высокий эмоциональный интеллект мгновенно обработал эту информацию. Он посмотрел на Зонтика, потом на экран, потом снова на Зонтика.

– Пауза... – прошептал он. – Ты хочешь сказать, что мне нужно перестать орать, чтобы меня услышали?

– Я хочу сказать, что тебе не нужно постоянно защищаться, – Зонтик сел на пол рядом с креслом. – Ты тратишь столько сил на свои шутки и унижения, что у тебя не остаётся энергии на саму музыку. Попробуй... просто быть. Хотя бы здесь. Со мной.

Вару молчал долго. Дождь на крыше чердака зазвучал громче, создавая естественный фон для их разговора. Пятый клон медленно снял свои зелёные очки и положил их на пульт. Без них он казался совсем другим — уязвимым, молодым и каким-то... потерянным.

– Знаешь, почему я считаю, что во мне больше зла? – Вару посмотрел на свои руки. – Потому что когда я был маленьким... ну, в самом начале... я пытался быть хорошим. Я хотел, чтобы Пик мной гордился. Я хотел, чтобы вы все меня любили. Но каждый раз, когда я открывался, мне прилетало. Либо игнор, либо осуждение. И я решил: окей. Если вы хотите видеть во мне проблему — я стану вашей самой большой проблемой. Я стану королём кринжа, лишь бы вы не видели, как мне страшно.

– Теперь тебе не нужно бояться, – Зонтик положил свою руку поверх руки Вару. – Я не осуждаю тебя. Даже когда ты обливаешь меня краской. Я просто... я переживаю за тебя. Потому что я вижу, как ты мучаешься в этой броне.

Вару вдруг резко подался вперёд и уткнулся лбом в плечо Зонтика. Его тело напряглось, СДВГ не давало ему расслабиться полностью, но он отчаянно цеплялся за этот контакт.

– Ты такой... правильный, что аж бесит, – пробормотал Вару. – Твоя доброта — это тоже своего рода оружие, ты в курсе? Ты обезоруживаешь меня. Я не знаю, как с тобой воевать.

– А со мной не нужно воевать, – Зонтик обнял его, чувствуя, как Вару постепенно перестаёт дрожать. – Со мной можно просто... играть в шахматы. Или слушать музыку.

– Шахматы... – Вару чуть отстранился, в его глазах блеснула искорка прежнего азарта. – Кстати, о шахматах. Видишь ту доску на стене? Это партия, которую я не могу закончить уже месяц. Я играю сам с собой. Чёрные против Зелёных. И Зелёные проигрывают, потому что они слишком импульсивны.

Зонтик посмотрел на доску. Позиция была сложной, почти патовой.

– Давай доиграем вместе? – предложил он. – Я буду за Зелёных.

– Ты? За Зелёных? – Вару усмехнулся. – Ты же воплощение осторожности. Ты их погубишь своим гуманизмом.

– А ты попробуй, – Зонтик встал и подошёл к доске.

Следующий час прошёл в почти полной тишине, прерываемой лишь стуком магнитных фигур и редкими комментариями Вару в духе «этот ход — полный отстой, но в нём есть стиль». Они играли не просто в игру — они выстраивали новый способ общения. Вару учился сдерживать свои импульсы, а Зонтик — рисковать.

В какой-то момент Вару замер, глядя на доску.

– Ты только что подставил своего ферзя, – констатировал он. – Зачем? Это же самоубийство.

– Нет, – Зонтик улыбнулся. – Это жертва ради того, чтобы твоя ладья могла выйти на оперативный простор. Я доверяю тебе эту атаку, Вару.

Вару посмотрел на фигуру, потом на Зонтика. В его голове что-то щёлкнуло. Те самые специфические обстоятельства, о которых говорилось в его «программе», наступили. Кто-то доверил ему самое ценное. Кто-то поверил в него, несмотря на всё его «зло».

– Ты псих, Тряпка, – Вару сделал ход, но его голос дрожал. – Настоящий псих.

Он не выиграл эту партию. Они закончили вничью. И это было лучше любой победы.

– Слушай, – Вару вернулся к своим синтезаторам. – Я... я, кажется, понял, чего не хватало в финале.

Он начал быстро нажимать на клавиши. Музыка изменилась. Она стала тише, в ней появились те самые паузы, о которых говорил Зонтик. Но в этих паузах слышался ритм дождя, биение сердца и что-то ещё — хрупкое, как первый подснежник, пробивающийся сквозь грязный снег.

– Это... это прекрасно, – прошептал Зонтик.

– Это — «Соната для неисправного робота», – буркнул Вару, пряча лицо за воротником свитера. – Посвящается одному очень назойливому голубому зонтику.

Они просидели на чердаке до самого вечера. Вару показывал Зонтику свои импульсивные покупки — от коллекции редких восьмибитных игр до странного устройства, которое «якобы» могло переводить кошачий язык на человеческий (оно только шипело, но Вару был уверен, что это просто у кошек плохой акцент).

– Вару, – позвал Зонтик, когда они уже собирались уходить. – Почему ты никогда не плачешь? Даже когда тебе очень больно?

Вару замер у двери. Он долго молчал, глядя в темноту коридора.

– Потому что слёзы — это вода, – наконец произнёс он. – А я сделан из электричества и краски. Если я заплачу, у меня случится короткое замыкание. Понимаешь? Я боюсь... я боюсь, что если я начну, то уже никогда не остановлюсь. И тогда от Вару ничего не останется. Только лужа зелёной жижи.

Зонтик подошёл и крепко взял его за руку.

– Ты не превратишься в лужу. Я буду держать тебя. Слышишь? Я никогда не дам тебе раствориться.

Вару посмотрел на их сцепленные руки. Он всё ещё чувствовал себя «неправильным», всё ещё считал, что в нём больше тьмы, но теперь эта тьма не казалась ему такой уж страшной. Ведь в темноте лучше всего видно звёзды. Или светящиеся экраны старых приставок.

– Ладно, – Вару нацепил очки обратно. – Хватит соплей. Пошли вниз, а то Пик решит, что я тебя съел, и начнёт допрос с пристрастием. И вообще, я проголодался. У нас там осталась та пицца с грушами?

– Думаю, да, – рассмеялся Зонтик.

– Отлично. Потому что кислые конфеты на ужин — это даже для меня перебор.

Они спустились в гостиную, где уже собрались остальные клоны. Куромаку что-то объяснял Феликсу, Габриэль задавал вопросы пустоте, а Пик хмуро листал какую-то книгу.

– О, явились! – Феликс радостно помахал рукой. – Где вы были? Мы уже хотели объявлять розыск.

– Мы планировали захват мира, – Вару мгновенно принял боевую стойку, привычно ухмыляясь. – Но Зонтик разнылся, что у него ноги устали, так что пришлось отложить апокалипсис на завтра.

Зонтик только улыбнулся и подмигнул Вару. Тот в ответ скорчил рожу, но в его глазах, скрытых за зелёными стёклами, больше не было той ледяной пустоты.

– Вару, – окликнул его Пик, когда они проходили мимо. – Ты сегодня подозрительно тихий. Опять что-то задумал?

– Конечно, Рогатый! – Вару хлопнул Пика по плечу, от чего тот вздрогнул. – Я задумал стать королём этого дома. Но сначала я съем всю пиццу. Так что советую поторопиться, если не хочешь грызть корки!

Он убежал на кухню, громко топая и что-то напевая под нос. Зонтик смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он знал, что Вару ещё долго будет прикрываться шутками и грубостью. Он знал, что его СДВГ и низкая самооценка никуда не исчезнут за один день. Но фундамент был заложен.

Вечером, когда все разошлись по комнатам, Вару снова сел за шахматы. Он передвинул белую пешку вперёд — ход, который он раньше считал слишком «добрым» и слабым.

– Твой ход, Тряпка, – прошептал он в пустоту комнаты, зная, что Зонтик в соседней комнате наверняка думает о том же.

Вару включил свой плеер, надел наушники и закрыл глаза. В его ушах звучала «Соната для неисправного робота». И в этот раз музыка не обрывалась. Она продолжалась, переходя в тихий, спокойный финал, где восьмибитные звуки сливались с шумом дождя за окном.

Он больше не боялся тишины. Потому что теперь в этой тишине он был не один.

Где-то глубоко внутри, за семью замками, один замок тихо щёлкнул и открылся. Там, в самой глубине, Вару обнаружил, что он не совсем тот, кем кажется. И что быть «частично хорошим человеком» — это не слабость. Это самая большая свобода, которую он когда-либо мог себе позволить.

– Кринж, – пробормотал он, засыпая. – Но, чёрт возьми, какой же приятный кринж.

А за окном продолжал идти дождь, смывая зелёную краску с подоконника и оставляя мир чистым, прозрачным и готовым к новому завтрашнему дню. Дню, в котором Вару и Зонтик больше не были врагами. Они были чем-то гораздо более сложным и важным. Они были друзьями. И это была самая лучшая партия, которую Вару когда-либо разыгрывал.