...
Соната для пустых коридоров
Солнце только начинало золотить шпили величественного здания академии Юэй, когда Рин уже стояла перед массивной дверью с огромной буквой «А». Утро выдалось суматошным. Дядя Хизаши, чья энергия, казалось, подпитывалась напрямую от солнечных батарей, успел трижды проверить её портфель, дважды переспросить, не забыла ли она флейту, и один раз попытаться накормить её «завтраком чемпионов», состоящим из пяти видов протеиновых батончиков.
– Рин-чан, слушай сюда! – восторженно вопил он, пока они ехали в машине. – Первый день — это как выход на сцену перед полным залом! Главное — поймать волну! Если почувствуешь, что нервы сдают, просто крикни «YEAH!» в полный голос, это всегда помогает!
Девушка лишь сильнее вжималась в сиденье, мечтая о берушах.
– Дядя, если я закричу «YEAH» посреди урока, меня либо отправят к школьному психологу, либо сразу исключат за неадекватность, – сухо отозвалась она, поправляя воротник новой формы.
Её действительно потряхивало, но вовсе не от страха перед учебой. Проблема была в социализации. В России Рин числилась на домашнем обучении. Отец считал, что сидеть за партой с «бесполезным балластом» — это пустая трата времени. Она приходила в школу только дважды в год: чтобы за пару часов раскидать контрольные, сдать экзамены и уйти, оставляя учителей в немом восторге от её знаний и в тихом ужасе от её ледяного взгляда.
Она никогда не обедала в столовой, не шепталась на задних партах и не знала имен одноклассников. А здесь ей предстояло проводить бок о бок с двадцатью незнакомцами по восемь часов в день.
– Мне нужно забежать в учительскую, подправить плейлист для радио! – Мик хлопнул её по плечу, едва они вошли в здание. – Беги в класс, ты будешь первой. Удачи, рок-звезда!
Рин проводила его взглядом и вздохнула. Коридоры Юэй были непривычно тихими в этот ранний час. Её шаги гулко отдавались от глянцевого пола.
Класс 1-А встретил её тишиной и запахом свежей краски. Рин выбрала парту в среднем ряду у окна — стратегически выгодная позиция: видно и доску, и дверь, и есть путь к отступлению через окно, если вдруг всё пойдет к черту.
Сонливость навалилась внезапно. Сказались недели ночной зубрежки и джетлаг, который всё еще давал о себе знать. До начала занятий оставалось сорок минут. Рин сложила руки на парте, устроила на них голову и закрыла глаза.
«Всего десять минут...» — подумала она, проваливаясь в вязкую дрему.
Ей снился Петербург. Холодный ветер с Невы, запах жженой дряни в коридоре фехтовального зала и тяжелый том «Мифов Древней Греции», летящий ей в лицо. Она дернулась во сне, когда чья-то рука коснулась её плеча.
– Эй, ты в порядке? – Голос был звонким и слишком энергичным для такого раннего утра.
Рин резко выпрямилась, её рука инстинктивно метнулась к сумке, где лежала флейта, но она вовремя остановилась. Перед ней стояла девушка с розовой кожей и странными рожками на голове. Она широко улыбалась, демонстрируя искреннее любопытство.
– Ой, я тебя напугала? Прости! Я Мина Ашидо! – Девушка помахала рукой. – Ты так крепко спала, я подумала, вдруг тебе плохо?
– Я в порядке, – ответила Рин, стараясь, чтобы голос звучал вежливо. – Просто не выспалась.
– Понимаю! Я сама еле встала! – Мина рассмеялась и отошла к своей парте, продолжая что-то щебетать.
Рин снова опустила голову на локти. Тишина продлилась недолго. Через пять минут послышался тяжелый топот, и кто-то с грохотом опустил сумку на соседнюю парту.
– Слышь, ты чего тут разлеглась? – Голос был хриплым и пропитанным агрессией. – Это место для героев, а не для сонных мух.
Рин открыла один глаз. На нее сверху вниз смотрел парень с колючими светлыми волосами и выражением лица человека, который только что съел лимон и хочет, чтобы все вокруг страдали так же, как он.
– Арена для сна правилами не запрещена, – пробормотала Рин, закрывая глаз обратно. – Иди взорви что-нибудь в другом месте, блондинчик.
По классу пронесся сдавленный смешок Мины. Парень, судя по звуку, задохнулся от возмущения, но, видимо, решил, что связываться с «чудилой» в первый же день ниже его достоинства. Он лишь громко цыкнул и уселся, продолжая сверлить затылок Рин взглядом.
Третий раз её разбудил странный шум у двери. Кто-то громко спорил о правилах поведения и о том, что размахивать руками — это неуважение к академии. Рин поняла: поспать не удастся. Она окончательно выпрямилась, потирая лицо ладонями.
Класс постепенно заполнялся. В дверях стоял высокий парень в очках, который двигался так, будто внутри него были шарниры. Он размахивал руками, словно регулировщик на перекрестке.
– Приветствую! Я Тенья Иида! – Он подошел к Рин и резко поклонился, отчего она невольно отшатнулась. – Я заметил, что ты пришла раньше всех, это похвально! Но спать на парте — значит проявлять неуважение к учебному процессу, который еще даже не начался!
Рин посмотрела на него долгим, немигающим взглядом. В России таких «правильных» обычно обходили стороной, чтобы не заразиться их энтузиазмом.
– Тенья-кун, верно? – она перешла на японский, тщательно выговаривая слоги. – В моей культуре считается невежливым будить человека, который не причиняет никому вреда. Но спасибо за заботу о моем моральном облике.
Иида замер, явно не ожидая такого отпора, и его руки-манипуляторы на мгновение зависли в воздухе.
– Я... я лишь хотел подчеркнуть важность дисциплины! – выпалил он и, еще раз поклонившись, отошел к парню с зелеными волосами, который выглядел так, будто сейчас упадет в обморок от волнения.
Рин наконец осмотрелась. Класс был пестрым. Мальчик-птица, парень с хвостом, невидимая девушка (что само по себе было испытанием для восприятия)... Это было так непохоже на серые будни в Питере, что у нее на мгновение перехватило дыхание.
Внезапно в дверях появилось нечто. Желтый спальный мешок, внутри которого, судя по всему, находился человек, вполз в класс и замер.
– Если вы пришли сюда заводить друзей, то можете собирать вещи, – раздался глухой, усталый голос.
Из мешка выбрался тот самый мужчина с экзамена — Шота Аизава. Он выглядел еще более помятым, чем две недели назад. Рин невольно почувствовала к нему симпатию: он был единственным в этом здании, кто, казалось, понимал её желание просто впасть в спячку.
– Я ваш классный руководитель, Шота Аизава. Приятно познакомиться. Надевайте спортивную форму и выходите на поле.
– Что? А как же вступительная церемония? Ориентация? – спросила девушка с каштановыми волосами.
– У Юэй нет времени на бесполезные традиции, – отрезал Аизава, и его взгляд на секунду задержался на Рин. – Если хотите стать героями, у вас нет времени на болтовню. Живее.
***
На тренировочном поле было ветрено. Рин стояла в строю, чувствуя на себе любопытные взгляды одноклассников. Она была «той самой иностранкой», племянницей Сущего Мика, и она знала, что за ней будут наблюдать особенно пристально.
– Тест на оценку причуд, – объявил Аизава. – В средней школе вам запрещали пользоваться способностями, но здесь это необходимо. Бакуго, ты был первым на обычном экзамене. Каков был твой результат по метанию мяча в школе?
Блондин, который утром пытался прогнать Рин с парты, вышел вперед.
– Шестьдесят семь метров.
– Попробуй сейчас. Используй причуду. Делай что хочешь, только не выходи из круга.
Бакуго размахнулся и с криком «Умри!» (что Рин нашла весьма эксцентричным) запустил мяч, подкрепив бросок мощным взрывом.
– Семьсот пять метров, – Аизава показал экран устройства.
Класс взорвался восторженными криками. «Это будет весело!», «Мы можем использовать причуды!», «Круто!»
Лицо Аизавы потемнело.
– Весело? Вы думаете, три года обучения здесь пройдут как праздник? Ладно. Установим новое правило: тот, кто окажется последним в общем зачете по итогам восьми тестов, будет признан бесперспективным и немедленно исключен.
По полю пронеслась волна ужаса. Рин почувствовала, как внутри просыпается старый, знакомый холод. Это было оно. То самое состояние, в котором она жила годами. Цена ошибки — исключение. Только теперь это не смерть, а всего лишь конец мечты. Но для нее это было почти одно и то же.
– Рин Хизаши, – Аизава посмотрел на нее. – Ты поступила по рекомендации. Твой результат на экзамене был впечатляющим, но здесь другие правила. Покажи, на что ты способна.
Девушка вышла в круг. Она чувствовала на себе взгляд Бакуго — злой и оценивающий, взгляд Ииды — серьезный, и взгляд Мины — подбадривающий.
Она достала флейту.
– Она что, собирается играть ему колыбельную? – фыркнул кто-то из парней сзади.
Рин не обратила внимания. Она закрыла глаза, концентрируясь на молекулах воздуха вокруг мяча. Ей не нужна была грубая сила взрыва. Ей нужна была физика и резонанс.
Она подбросила мяч левой рукой, а правой поднесла флейту к губам.
Короткий, резкий звук, похожий на щелчок бича.
«Аэропластика: Импульс».
Воздух за мячом мгновенно уплотнился, создавая зону сверхвысокого давления, которая буквально выстрелила снарядом вперед. Но Рин не остановилась. Она продолжала играть быструю, вибрирующую мелодию.
Мяч летел, поддерживаемый звуковыми волнами, которые подталкивали его снизу, уменьшая сопротивление воздуха. Это было похоже на серфинг, где мяч скользил по невидимым акустическим рельсам.
– Восемьсот десять метров, – бесстрастно произнес Аизава, глядя на экран.
Тишина, воцарившаяся на поле, была почти осязаемой. Бакуго скрипнул зубами так громко, что это услышали даже в задних рядах.
– Неплохо, – Аизава кивнул. – Следующий.
***
Остальные тесты прошли как в тумане. Рин использовала причуду экономно, понимая, что впереди еще долгий день. В беге на пятьдесят метров она создала позади себя реактивный поток воздуха, придя к финишу второй после Ииды. В прыжках в длину она просто «оперлась» на звуковую подушку.
Она видела, как старается зеленоволосый парень — Мидория. Он выглядел так, будто каждый тест для него — это битва не на жизнь, а на смерть. В его глазах было столько отчаяния и решимости, что Рин стало не по себе. Это напомнило ей её саму, когда она пыталась доказать отцу, что достойна его внимания.
Когда Мидория сломал палец, чтобы запустить мяч, Рин невольно сжала кулаки.
«Идиот... Зачем так калечить себя?» — подумала она, но тут же осеклась. Она сама делала вещи и похуже, чтобы просто выжить.
Когда тесты закончились, Аизава вывел общие результаты на большой экран. Рин была третьей. Первым был парень с разноцветными волосами — Тодороки, вторым Бакуго.
Мидория был последним.
Рин смотрела на его поникшие плечи и чувствовала странный укол совести. Она знала, что такое быть на грани исключения.
– Кстати, про исключение я соврал, – буднично произнес Аизава, убирая экран. – Это была рациональная ложь, чтобы вы выложились на полную.
Класс буквально рухнул от облегчения. Мидория едва не разрыдался.
– Рациональная ложь? – Рин подошла к Аизаве, когда остальные начали расходиться. – В России за такие шутки тренеру могли бы проколоть шины.
Аизава посмотрел на нее своими вечно сонными глазами.
– Здесь не Россия, Хизаши. Здесь я учу вас тому, что мир не всегда честен. И если ты хочешь выжить, ты должна быть готова к любому повороту. Твой дядя сказал, что ты привыкла к жестким методам. Я просто подтвердил его слова.
Рин промолчала. Она развернулась и пошла к раздевалкам.
– Эй, Флейтистка! – окликнул её Бакуго. Он стоял, прислонившись к стене, и в его глазах всё еще плясали искры ярости. – Не думай, что этот фокус с мячом делает тебя крутой. В реальном бою я твою дудку в узел завяжу.
Рин остановилась, но не повернулась.
– Чтобы завязать мою «дудку» в узел, Бакуго-кун, тебе сначала придется меня догнать. А пока что, судя по результатам, ты глотаешь мой звуковой след.
Она ушла, не дожидаясь взрыва, который неминуемо последовал за её словами.
***
День закончился так же стремительно, как и начался. Рин сидела в поезде, глядя на свое отражение в темном стекле. Форма UA сидела на ней идеально, но внутри она всё еще чувствовала себя чужой.
В сумке звякнул телефон. Сообщение от дяди Мика: «I saw the results! YOU ARE AMAZING! Жду дома, заказал пиццу! YEAH!»
Рин невольно улыбнулась. Она достала наушники и включила классическую музыку. Скрябин. Его «Поэма экстаза» всегда помогала ей упорядочить мысли.
Первый день прошел. Она не вылетела. Она нашла людей, которые её раздражают, и тех, кто вызывает любопытство. Но главное — она поняла, что в этом мире ей не нужно прятаться в тумане иллюзий, чтобы быть сильной.
Дома её ждал шумный дядя, жирная пицца и, возможно, еще пара часов японской грамматики. Но впервые за долгое время, засыпая под мерный стук колес поезда, Рин не видела во сне летящих книг.
Ей снилась мелодия. Новая, еще не оформленная, но уже мощная. Мелодия её собственной жизни, которую она начала писать с чистого листа.
И в этой мелодии не было места для страха. Только чистый, резонирующий звук свободы.