...
Аллергия, гвоздики и два взрывных темперамента
Неделя в академии Юэй пролетела для Рин как один бесконечный спарринг. Она уже начала привыкать к специфическому юмору своих парней из «Янтаря» и к вечному шуму в гостиной, но тишина её собственной комнаты вдруг стала зоной боевых действий.
Всё началось с десяти ромашек. Рин обнаружила их на своей прикроватной тумбочке в понедельник. Девушка замерла в дверях, глядя на скромный букет, и её брови поползли вверх. В России чётное количество цветов приносили только на кладбище.
– И кто из вас, идиотов, решил меня похоронить заранее? – пробормотала она, выбрасывая цветы в мусорное ведро без тени сожаления.
Она подумала на Толика или Марселя — те вечно подкалывали её, проверяя границы терпения старосты. Но вечером на столе появилась коробка конфет. Дорогая упаковка, золотое тиснение и приписка на японском: «Для той, чья острота не знает границ».
Рин открыла коробку. Запах перца чили ударил в нос, смешиваясь с ароматом темного шоколада. Это было... странно. Кто-то явно провёл исследование и выяснил, что она обожает острую пищу, но этот «кто-то» фатально ошибся в главном.
– Парни! – крикнула она, выходя в коридор и выставляя коробку перед собой. – Костя, Кирилл, Марсель! Чай пить будете? Тут конфеты с перцем.
– О, подгон от тайного поклонника? – Марсель тут же высунулся из своей комнаты, его лисьи уши довольно дернулись. – А сама чего?
– Сама я от них через десять минут превращусь в раздутый красный шар, – отрезала Рин. – Вы же знаете, у меня аллергия на шоколад. И на клубнику. И на пыльцу. Забирайте, пока я добрая.
Парни переглянулись. Они-то знали. Весь 10-Г знал, что их староста — ходячая биологическая катастрофа, если дело касается сладостей и цветов. Значит, это был кто-то из местных.
На следующий день ситуация обострилась. Утром Рин нашла на подоконнике свежие круассаны. Выглядели они аппетитно, пахли ещё лучше. Она, не задумываясь, откусила кусок, пережёвывая на ходу, но тут же замерла. Внутри был нежный розовый джем. Клубника.
– Черт... – прошипела она, чувствуя, как горло начинает неприятно зудеть.
Через минуту она уже судорожно рылась в аптечке, закидываясь антигистаминными. К обеду голос стал сиплым, а нос — заложенным. Но настоящий кошмар ждал её вечером.
Когда Рин открыла дверь в свою комнату, она едва не упала от плотного, удушающего запаха. Всё пространство было заставлено гвоздиками. Три огромных букета, по сто штук в каждом. Красные, белые, розовые. А на балконе, в довершение картины, красовалась корзина клубники в шоколаде.
Рин почувствовала, как глаза начинают слезиться, а дыхание перехватывает. Это была не романтика. Это была попытка покушения.
– Деку! – прохрипела она, увидев в коридоре зеленую макушку Мидории. – Изуку, ко мне! Быстро!
Парень подскочил как ошпаренный, испуганно глядя на задыхающуюся Рин.
– Хизаши-сан? Что случилось? Вы... о боже!
– В комнату... – она указала рукой на дверь. – Достань из верхнего ящика стола мои таблетки. И выкинь всё это... всё это цветочное кладбище к чертям собачьим. Открой окна. Живее!
Мидория действовал быстро. Пока Рин сидела в коридоре, прислонившись спиной к стене и пытаясь нормально вздохнуть, он метался по комнате, вынося охапки гвоздик.
– Там еще на балконе... – прошептала она, прикрывая глаза.
– Я вижу! Тут корзина с клубникой! – донесся голос Изуку. – Хизаши-сан, это вам?
– Это тебе, – Рин с трудом сглотнула. – Можешь съесть, можешь сжечь, мне плевать. Только убери это от меня.
Через десять минут в комнате стало можно дышать. Мидория, красный как рак, стоял перед ней с корзиной в руках.
– Я не могу это взять, это же подарок... – начал он, но Рин перебила его, пихая в руки последний букет клубники, который он забыл выставить.
– Бери, я сказала! Иначе я это выкину в окно, и оно приземлится на голову Айзаве-сенсею. Погоди...
Она вытянула из корзины маленькую записку. На дорогой бумаге каллиграфическим почерком было выведено: «С любовью».
Мидория замер, а потом вдруг хлопнул себя по лбу.
– Простите! Совсем забыл. Из одного из тех букетов... ну, тех, что с гвоздиками... выпала вот эта.
Он протянул ей другую записку. Те же слова: «С любовью». Но почерк был другой — размашистый, резкий, почти агрессивный.
Рин уставилась на два клочка бумаги.
– Разный почерк, – констатировала она, и её глаза сузились. – Значит, их двое. Два идиота, которые решили, что лучший способ завоевать девушку — это довести её до анафилактического шока.
Она достала телефон и, игнорируя зуд в носу, быстро напечатала сообщение в общий чат двух классов.
«Если завтра до обеда эти садовод и кондитер, желающие мне смерти, не придут с повинной, я иду к Сотриголове и Ворону. Разбираться будем по-взрослому. Я не шучу. У меня аллергия, вы, куски дебилов!»
Через минуту в дверь постучали. Это была Мина Ашидо. Увидев состояние Рин, она пришла в ужас.
– Рин-тян! Ты выглядишь ужасно! Так, всё, ты идешь ко мне. У меня в комнате нет цветов, и я всё проветрю. Девчонки, общий сбор у меня! – крикнула она в коридор.
Ночь превратилась в «бабсовет». Японки из 2-А слушали рассказ Рин о русских традициях с широко открытыми глазами.
– То есть десять цветов — это для мертвецов? – Урарака прижала ладони к щекам. – Кашмар! Кто же так облажался?
– Тот, кто не умеет считать до одиннадцати, – проворчала Рин, закутанная в плед. – Или тот, кто прогуливал уроки математики и этики одновременно.
– Но клубника и шоколад... – Мина задумчиво жевала конфету (не ту, что с перцем). – Это же классика! Неужели они не знали про аллергию?
– В моем досье это написано первой строчкой, – Рин шмыгнула носом. – Если эти «романтики» не удосужились прочитать информацию о старосте, с которой собираются... не знаю, что они там собираются... то они официально признаны профнепригодными.
Утром Рин чувствовала себя чуть лучше, но решимости не убавилось. Костя, как её заместитель, уже успел «слить» информацию Александру Сергеевичу. Ворон был в ярости. Узнать, что его подопечную (и, технически, падчерицу) едва не отправили в больницу избытком внимания, было для него личным оскорблением.
Рин вышла из общежития, намереваясь дойти до учебного корпуса и официально дать ход жалобе. Она была в своем обычном стиле — широкие штаны, толстовка с капюшоном, скрывающим покрасневшие глаза.
– Стой, – раздался резкий голос справа.
Рин остановилась. Перед ней стоял Кацуки Бакуго. Он выглядел непривычно хмурым, даже для себя. А с другой стороны, от тени дерева, отделился Шото Тодороки.
Наступила тишина. Паучье чутье Рин лениво шевельнулось, но не предупредило об опасности. Это было что-то другое. Напряжение, густое, как сироп.
– Вы чего тут встали? – Рин скрестила руки на груди, переводя взгляд с одного на другого. – Мешаете проходу.
– Это был ты, двумордый? – Бакуго проигнорировал её вопрос, обращаясь к Тодороки. – Гвоздики? Серьезно? Ты бы еще венок притащил.
Шото спокойно посмотрел на него, хотя в его глазах промелькнул холодный блеск.
– Гвоздики символизируют восхищение и стойкость. Я счел это уместным. А вот корзина с едой, на которую у человека аллергия — это не просто глупость, Бакуго. Это халатность.
– Да откуда я знал про её гребаную клубнику! – рявкнул Кацуки, делая шаг вперед. – Я выбрал самое дорогое, что было в том элитном магазине! И шоколад был с перцем, как она любит!
Рин замерла. Пазл сложился с оглушительным щелчком.
– Так... – она сделала шаг вперед, и оба парня невольно замолчали. – Значит, десять ромашек и конфеты с перцем — это ты, Бакуго?
– Ну я, и что? – он дернул плечом, отводя взгляд. – Ты вечно жрешь всякую острую дрянь, я думал...
– А букеты гвоздик и круассаны с клубникой — это ты, Шото?
Тодороки слегка кивнул, сохраняя невозмутимость, хотя кончики его ушей чуть покраснели.
– Я хотел проявить уважение к твоим навыкам и... твоему стилю. Я не знал, что в твоей стране количество цветов имеет такое значение. И про аллергию... Мидория уже просветил меня. Приношу свои извинения.
Рин смотрела на них и не знала, что ей хочется больше: смеяться или ударить обоих. Самые сильные ученики класса 2-А. Один — живой взрыв, другой — лед и пламя. И оба оказались полными профанами в элементарных вещах.
– Вы... – Рин выдохнула, чувствуя, как гнев сменяется усталостью. – Вы хоть понимаете, что вчера я едва не задохнулась в собственной комнате? Бакуго, десять цветов в России дарят покойникам. Ты меня похоронил в первый же день. Тодороки, клубника для меня — это яд. Я съела один круассан и чуть не вызвала скорую.
Парни переглянулись. Бакуго выглядел так, будто его только что окатили ледяной водой, а Тодороки заметно побледнел.
– Я... я не хотел, – тихо сказал Шото.
– Плевать, что ты хотел! – Бакуго снова взорвался, но теперь его ярость была направлена скорее на самого себя. – Эй, Паучиха! Слышишь? Я не собирался тебя травить!
– Я слышу, – Рин подошла к нему вплотную. Она была ниже, но сейчас казалась выше обоих. – Послушайте меня внимательно, герои. Если вы хотели привлечь мое внимание — у вас получилось. Но если вы еще раз принесете мне хоть один цветок или хоть одну конфету, не прочитав состав — я лично сплету из вашей одежды коконы и подвешу под потолком тренировочного зала. На неделю. Вы меня поняли?
– Поняли, – синхронно ответили они.
– Отлично, – Рин развернулась, собираясь уйти, но остановилась. – И еще. Бакуго, конфеты с перцем были вкусные. Так сказали парни, которым я их отдала. А Тодороки... гвоздики были красивые. Если бы их было пять, а не триста, и если бы они стояли в коридоре, а не у меня под носом — это было бы даже мило.
Она пошла прочь, чувствуя, как за спиной воцарилась тяжелая, озадаченная тишина.
– Эй, двумордый, – донесся до неё голос Бакуго. – Пять штук, слышал? Я подарю семь.
– Я подарю девять, – ответил Тодороки.
– Я подарю одиннадцать, придурок!
Рин прибавила шагу, пряча улыбку в воротник толстовки. Кажется, этот обмен в Японии становился всё более... взрывоопасным. Но, по крайней мере, теперь она знала, что её «убийцы» просто слишком сильно старались.
– Идиоты, – прошептала она на русском. – Мои идиоты.
Впереди её ждал Александр Сергеевич, который явно не собирался спускать это дело на тормозах. Рин предстояло еще одно сражение — на этот раз за право Бакуго и Тодороки остаться в живых после встречи с разгневанным русским классруком. Но это была уже совсем другая история.