Гарри Эмия и колхидская принцесса
Бенефис лимонных долек в бездне безумия
Каждое утро в кафе «Аненербе» начиналось не с пения петухов, не с нежного шелеста листьев Запретного леса и уж точно не с умиротворяющего перезвона зачарованных астролябий.
Оно начиналось с воя сирены гражданской обороны, грохота взрывающихся на кухне фритюрниц и пронзительного, бьющего по перепонкам визга:
– ПОДЪЁМ, НЯ! ВРЕМЯ — ДЕНЬГИ, А ДЕНЬГИ — ЭТО КОШАЧЬИ КОНСЕРВЫ ПРЕМИУМ-КЛАССА! НА СЪЁМОЧНУЮ ПЛОЩАДКУ, БЕЗДАРНОСТИ!
Альбус Персиваль Вулфрик Брайан Дамблдор, кавалер ордена Мерлина первой степени, бывший Верховный чародей Визенгамота, бывший президент Международной конфедерации магов и бывший величайший светлый волшебник столетия, тяжело застонал и открыл глаза.
Он лежал на продавленном поролоновом матрасе в кладовке для швабр. Рядом стояло ведро с мыльной жижей, в которой почему-то плавал крошечный пластиковый макет замка Хогвартс, объятый игрушечным пламенем. На стене висел календарь, где каждый день недели был обозначен как «День страданий кошачьей массовки».
Дамблдор медленно, кряхтя и хватаясь за поясницу, сел. Его правая рука, поражённая пулей Истока, по-прежнему слушалась скверно: пальцы двигались деревянно, а внутри не было ни малейшей искры магии. Пустота. Звенящая, холодная, унизительная пустота человека, низведённого до уровня беззащитного сквиба. Но физическая немощь была ничем по сравнению с тем кошмаром, в который превратилось его существование.
Он посмотрел на висящий на крючке рабочий костюм.
Это был розовый фартук в белый горошек с огромным карманом на животе, из которого торчала поролоновая морда рыжего кота. На груди красовалась кричащая надпись на японском, которую Альбус благодаря наложенному Зелретчем шутовскому проклятию теперь понимал безо всяких чар перевода: «Стажёр номер ноль. Бить сюда».
– Мерлин всемилостивый... – прошептал старик, проводя дрожащей ладонью по лицу.
Борода его была уже не той роскошной серебристой волной, струившейся до самого пояса. После вчерашнего дубля, в котором Неко-Арк учила его «правильно реагировать на критику сценариста при помощи напалма», добрая треть волос превратилась в обугленный войлок, пахнущий жжёной карамелью.
Дверь кладовки с треском распахнулась от удара крошечной, но обладающей силой гидравлического пресса ноги.
На пороге стояла Неко-Арк. В лапах она сжимала мегафон, выкрашенный в ядовито-салатовый цвет, на голове сидела режиссёрская кепка козырьком назад, а в уголке рта дымилась крошечная шоколадная сигаретка.
– Ты всё ещё не в кадре, старый мешок с ватой, ня?! – рявкнула она в мегафон с такой громкостью, что с потолка посыпалась штукатурка. – Рейтинги утреннего блока падают быстрее, чем самооценка Лансера! Живо надевай униформу и тащи свой песок к барной стойке! У нас спецвыпуск: «Великие стратеги прошлого в суровых реалиях малого бизнеса»!
– Мисс... э-э... Арк, – Дамблдор попытался вложить в свой надтреснутый голос хотя бы крупицу былого авторитета, распрямляя узкие плечи. – Я неоднократно пытался донести до вашего понимания, что моё пребывание здесь является грубейшим нарушением фундаментальных законов мироздания. Мой долг перед британским обществом, идеалы Высшего Блага и хрупкий баланс магических сил...
Неко-Арк молча опустила мегафон. Её круглые глаза сузились в две горизонтальные рубиновые щели. Из глубины её округлого белого черепа раздался нарастающий гул заряжающегося плазменного реактора.
– Пять... – отсчитала кошка скрипучим фальцетом.
– Послушайте, дитя моё, насилие никогда не было решением...
– Четыре... три...
– Я лишь взываю к крупицам света в вашей душе...
– РАКЕТНЫЙ ЗАПУСК СВЕТЛОЙ МУДРОСТИ, ПЛИ, НЯ!
Крошечный кулак Неко-Арк сорвался с запястья на тонкой стальной пружине и с глухим пушечным ударом впечатался Дамблдору точно в солнечное сплетение.
Бывший директор школы чародейства и волшебства издал короткий звук, похожий на писк раздавленной резиновой утки, вылетел из кладовки спиной вперёд, пробил фанерную перегородку съёмочного павильона, сшиб декоративный чайный столик и рухнул прямо на центр сцены кафе «Аненербе», взметнув тучу разноцветного конфетти.
Где-то под потолком вспыхнула неоновая табличка «СМЕХ И АПЛОДИСМЕНТЫ». Из скрытых динамиков грянул восторженный рёв невидимой аудитории.
***
В студийной комментаторской рубке, зависшей под самыми стропилами павильона в густых клубах дешёвого табачного дыма, горела тусклая лампа с зелёным абажуром.
За широким деревянным столом, заваленным пустыми упаковками из-под растворимого рамена и старыми видеокассетами, сидел Неко-Арк Хаос.
В отличие от своей гиперактивной товарки, Хаос носил строгий тёмный плащ с глухим воротником, из-под которого виднелась угольно-чёрная кошачья шерсть. В его лапе тлела толстая сигара без фильтра, а морду украшали тяжёлые солнцезащитные очки, скрывавшие взгляд существа, познавшего тщету бытия, метафизический ужас бесконечных циклов и тайну рецепта острого соуса карри.
Хаос медленно выпустил носом две струи сизого дыма, глядя вниз, на копошащегося в конфетти Дамблдора, и придвинул к себе массивный микрофон радиовещания пятидесятых годов.
– М-да, – его голос, утробный, хриплый и невероятно басовитый, заполнил эфир, вибрируя экзистенциальной тоской. – Мы снова в прямом эфире на канале «Хаос-ТВ». С вами ваш бессменный архивариус бессмысленных трагедий. Сегодня в нашей кунсткамере человеческого тщеславия — экспонат высшей пробы. Обратите внимание на траекторию падения. В ней нет грации античной драмы. Нет шекспировского надлома. Лишь тупое ускорение свободного падения британского колониального пафоса, помноженное на кинетическую энергию кошачьей пружины.
Рядом материализовалась Неко-Арк, запрыгнув на стол и шумно отхлебнув из жестяной банки машинное масло с надписью «Диетическое».
– Он отвратительно держит удар, Хаос, ня! – возмущённо затараторила она, тыча пальцем в монитор. – Никакого комического тайминга! Где взлетающие в воздух тапочки?! Где кружащиеся над головой канарейки?! Зелретч обещал нам звезду первой величины, манипулятора галактического масштаба, а прислал сушёный урюк в ночной рубашке!
– Не будь столь поверхностна в своих суждениях, женщина, – меланхолично отозвался Хаос, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу, сделанную из черепа неизвестного слуги класса Авенджер. – Истинная трагедия всегда начинается как фарс. Этот субъект столетие кормил свою родину байками о неизбежных жертвах ради абстрактного добра. Он расставлял живых людей по доске, словно деревянные кегли, искренне веря, что держит в руках партитуру судьбы. А теперь посмотри на него. Судьба выдала ему розовый передник и поставила к кофемашине. Разве это не чистейшая, незамутнённая поэзия абсурда?
– Поэзия не приносит просмотров на стриминговых платформах мультивселенной, ня! – отрезала кошка, яростно стукнув банкой по столу. – Просмотры приносят боль, унижение и взрывы! Давай сюда первый скетч! Включай софиты!
***
Дамблдор с трудом поднялся на ноги, отряхивая блёстки с бороды. Перед глазами всё ещё плавали фиолетовые круги.
Зал кафе «Аненербе» сегодня был полон. Но это были не почтенные волшебники Визенгамота в мантиях цвета сливы и не восхищённые школьники.
За столиком у окна сидел Геракл. Берсеркер был одет в строгий деловой костюм-тройку шестьдесят восьмого размера, который трещал по швам на его чудовищных плечах, и крошечную шляпу-котелок. В гигантских, похожих на могильные плиты ладонях герой древности аккуратно сжимал миниатюрную фарфоровую чашечку, пытаясь оттопырить мизинец.
– Р-р-р-а-а-а-г-х... – глухо пророкотал полубог, и стены павильона опасно задрожали.
– Он говорит, что ждёт свой эрл грей уже четыре минуты, ня! – раздался из скрытых динамиков бодрый голос Неко-Арк. – Шевелись, официант! Клиент нервничает, а когда клиенты нервничают, у нас активируется сценарий тотальной аннигиляции!
– Сию минуту... – пробормотал Альбус.
Он подошёл к сияющему медью титану — гротескной помеси парового котла и кофеварки, собранной, судя по торчащим проводам, безумными гоблинами-механиками. Пальцы старика дрожали. Всю свою жизнь он управлял стихиями одним движением запястья: достаточно было лёгкого взмаха Бузинной палочки, чтобы вскипели сотни чайников, а серебряные сервизы станцевали менуэт.
Теперь же перед ним были три вентиля, рычаг из ржавого чугуна и манометр, стрелка которого упрямо билась в красном секторе с черепом и костями.
– Главное — спокойствие, – прошептал Дамблдор сам себе, стараясь успокоить колотящееся сердце. – Это всего лишь магловский механизм. Логика, баланс, умеренность...
Он осторожно потянул за средний рычаг.
Машина утробно булькнула, зашипела, выпустила клуб едкого зеленоватого дыма и с металлическим скрежетом выплюнула в подставленную чашку струю кипящей смолы, в которой весело булькали неоновые светлячки.
– О, милостивый Мерлин...
– ЭЙ, БОРОДА! – взвизгнула Неко-Арк из рубки. – ПОЧЕМУ ТАК МЕДЛЕННО?! ТЫ ЧТО, ЗАСЫПАЕШЬ В ТАКТЕ?! ДАЙ МНЕ ЭКШЕН! ДАЙ МНЕ СТРАСТЬ!
Дамблдор в панике крутанул первый попавшийся вентиль до упора.
Стрелка манометра мгновенно совершила тройное сальто, пробила стеклянный циферблат и улетела в потолок. Кофемашина взревела, раздулась, словно жаба, и сдетонировала с мощью пятисот фунтов тротила.
Огненный шар снёс барную стойку, спалив остатки бровей Альбуса и зашвырнув его прямо на колени Берсеркеру.
В наступившей звенящей тишине Геракл медленно опустил взгляд. Его фарфоровая чашечка была разбита. На безупречно отглаженном шёлковом галстуке растекалось огромное жирное пятно от светящейся жижи.
– Спокойно, мой мальчик... – заикаясь, пролепетал Дамблдор, снизу вверх глядя в наливающиеся кровавой пеленой глаза титана. – Ярость разрушает душу... мы можем всё обсудить... ради Высшего...
Берсеркер даже не стал доставать свой каменный меч.
Он просто взял Дамблдора за шиворот двумя пальцами, приподнял над полом, как нашкодившего щенка, и с размаху вогнал его головой в паркет, словно железнодорожный костыль.
– СТРАЙК, НЯ! – восторженно взревел мегафон. – ДЕСЯТЬ ИЗ ДЕСЯТИ ЗА ТЕХНИКУ ПРИЗЕМЛЕНИЯ! ПЕРЕХОДИМ К РЕКЛАМНОЙ ПАУЗЕ!
***
В комментаторской будке Неко-Арк Хаос медленно затянулся сигарой. Дым заволок мониторы плотной серой пеленой.
– Какое примитивное, но действенное зрелище, – произнёс Хаос, лениво поправляя свои черные очки. – Заметьте, уважаемые радиослушатели, иронию момента. Человек, который годами взращивал спасителей и манипулировал героями древних пророчеств, пал жертвой античного полубога из-за пролитого чая. Какая метафора! Разве не пролитый чай порождает войны? Разве не мелкие, ничтожные ошибки самопровозглашённых кукловодов приводят к тому, что их собственные декорации рушатся им на головы?
– Да брось ты свою философию, зануда, ня! – Неко-Арк перебирала карточки сценария, маниакально хихикая. – Рейтинг подскочил на сорок процентов в секторе Айнцберн! Говорят, маленькая хозяйка замка хохотала так, что чуть не уронила своего ручного гомункула в суп! А мастер Эмия прислал донат — целую корзину первоклассного тунца!
– Тунец — это хорошо, – согласился Хаос, и в его бесстрастном голосе на долю секунды прорезались тёплые нотки. – Тунец — это единственная константа в этой проклятой энтропийной вселенной. Но что дальше? Мы не можем бесконечно бить его головой об пол. Зритель пресытится однообразием насилия. Человеческой душе требуется контраст. Надежда. Хрупкая, трепетная надежда, которую мы растопчем с особой изощрённостью.
– О, у меня как раз есть кое-что особенное! – глаза кошки вспыхнули безумным восторгом. – Второй акт! «Гран-при Фуюки: Заезд на выживание»! Тащите реквизит!
***
Через двадцать минут Дамблдор, весь облепленный пластырями и с компрессом из сырого мяса на подбитом глазу, стоял посреди съёмочного павильона, который теперь трансформировался в подобие гоночного трека. Вокруг были нагромождены старые покрышки, пахло жжёной резиной, высокооктановым бензином и дешёвым карнавальным попкорном.
– Слушай сюда, бородатое недоразумение, ня, – Неко-Арк, восседавшая на капоте ржавого трицикла, ткнула в него флажком с черепом. – Твоя следующая роль крайне ответственна. Ты — «Хранитель финишной черты».
– Хранитель?.. – с надеждой переспросил Альбус. В его померкших глазах снова затеплился огонёк былого величия. – То есть я должен буду произнести речь? О мире, о взаимопонимании участников состязания? О том, что истинная победа заключается не в первенстве, а в дружбе?..
– Ага, конечно, ня. Держи речь в зубах, – кошка сунула ему в рот деревянную табличку с нарисованной мишенью, а самого старика привязала толстенными пеньковыми канатами к бетонному столбу, стоявшему прямо посреди финишной прямой. – Твоя задача — стоять смирно и вдохновлять гонщиков своим нелепым видом!
– Постойте! – замычал Дамблдор сквозь табличку. – Это безумие! Кто... кто участники?!
Вдали, за поворотом бутафорской трассы, раздался рёв двенадцатицилиндрового двигателя, от которого содрогнулись сами основы мироздания. Завизжали покрышки. Из-за декораций вылетел «Берсеркар» — чудовищный гибрид спортивного болида и каменного великана. Вместо фар у машины горели багровые глаза чудовища, решётка радиатора скалилась рядами острых зубов, а на крыше, держась за бутафорский спойлер, с диким хохотом балансировала Илиясфиль фон Айнцберн.
– ВПЕРЁД, БЕРСЕРКЕР! – звенел детский голосок. – РАЗДАВИ ЭТУ СТРАННУЮ СВЕТЯЩУЮСЯ ШТУКУ НА ФИНИШЕ!
– М-м-м-пф-ф-ф! – Дамблдор отчаянно забился в путах, пытаясь воззвать к остаткам своей магии, но из связанных узлом каналов вырвался лишь жалкий пшик серого дыма.
– ТАК, ДАМБЛДОР, ДЕРЖИ УЛЫБКУ! – заорал громкоговоритель. – КАМЕРА ОДИН КРУПНЫЙ ПЛАН! ПОКАЖИ НАМ ВЫСШЕЕ БЛАГО ПЕРЕД ЛИЦОМ КАПОТА!
Болид приближался с чудовищной скоростью: сто километров в час, двести, триста...
Альбус зажмурился и из последних сил выплюнул деревяшку:
– ЛИМОННЫЕ ДОЛЬКИ-И-И-И!
Грохот удара заглушил победный салют. Столб разлетелся в щебень. Белая мантия мага, превратившаяся в рваные лохмотья, взмыла высоко под купол павильона, вращаясь подобно ветряной мельнице, и шлёпнулась прямо на объектив главной телекамеры.
Вновь вспыхнула табличка «АПЛОДИСМЕНТЫ». Закадровый смех перерос в истерические овации.
***
В студии Неко-Арк Хаос медленно покачал головой, стряхивая пепел на край монитора.
– Великолепно, – пробасил он с замогильной серьёзностью. – Обратите внимание на трагизм финального возгласа. «Лимонные дольки». В этом крике отчаяния сконцентрирована вся боль ускользающего гедонизма. Когда рушатся империи, когда идеалы превращаются в дорожную пыль, всё, за что может уцепиться угасающий разум тирана — это воспоминание о кисло-сладком магловском леденце за пару пенсов. Это ли не катарсис?
– Это сто восемьдесят миллионов просмотров в прямом эфире, ня! – взвизгнула Неко-Арк, победно размахивая пустой банкой. – Мы обогнали вечернее шоу Гильгамеша! Золотой король сейчас наверняка рвёт на себе свои брендовые шмотки от зависти! Тащите старика в гримёрку, ему нужен лёд, три рулона бинтов и порция восстановительного супа из опилок! Впереди финальный сегмент!
***
В полутёмной комнатке за кулисами пахло корвалолом, машинным маслом и дешёвым фастфудом.
Дамблдор сидел на перевёрнутом ящике из-под бутафорских мечей. На его голове красовался огромный компресс со льдом, примотанный к ушам эластичным бинтом. Правая рука безжизненно покоилась на перевязи, левая мелко дрожала, сжимая надтреснутую чашку с остывшим чаем.
На соседнем ящике, вытянув длинные ноги в синих лосинах, сидел Кухулин. Ирландский герой выглядел ненамного лучше: его нагрудник был помят, в волосах застряли перья, а на щеке красовался след от удара сковородой. Он неторопливо хлебал лапшу быстрого приготовления прямо из картонного стаканчика.
– Первый день, дед? – не поворачивая головы, лениво поинтересовался Лансер.
– Шестой... – глухо отозвался Дамблдор. Его голос звучал так, словно доносился со дна глубокого колодца. – Или седьмой... здесь нет смены дня и ночи. Лишь этот ужасающий свет прожекторов и... эти твари.
– Привыкай, – хмыкнул Кухулин, шумно втягивая лапшу. – Я здесь торчу уже третий сезон. Знаешь, сколько раз меня переезжал этот чёртов «Берсеркар»? Сорок два. А сколько раз меня взрывала эта безумная белая крыса? Я сбился со счёта на второй сотне. «Лансер опять умер!» — кричат они. «Он вообще человек?!» — ржут зрители. Чистый ад.
Альбус медленно поднял слезящиеся глаза на древнего кельтского воителя.
– Но вы же... герой легенд. Полубог. Сын Луга. Неужели в вас не осталось гордости? Неужели вы не можете восстать против этого бессмысленного фарса? Объединить узников... составить план... ради общего блага...
Кухулин замер с палочками у рта. Затем медленно повернулся к Дамблдору и посмотрел на него с нескрываемой, почти жалостливой усмешкой.
– Ты реально не догоняешь, да, дедуля? – Лансер покачал головой. – Ты всё ещё думаешь, что ты в сказке, где можно задвинуть речь про дружбу и всех построить? Это мир Неко-Арк. Здесь правит закон гэга. Чем больше ты корчишь из себя важную персону, тем больнее тебе прилетит сковородкой по роже. Чем пафоснее твои планы, тем глупее ты сдохнешь в следующем кадре. Единственный способ выжить здесь — расслабиться, перестать умничать и вовремя падать на спину, когда видишь летящую ракету.
– Я не могу отказаться от того, кто я есть, – упрямо прошептал старик, сжимая здоровый кулак. – Я строил порядок. Я направлял судьбы целых поколений. Мой приёмный сын... мальчик, которого я воспитал, должен был спасти мир...
– Твой мальчик — дутый пузырь, – безжалостно отрезал Кухулин. – Я видел его через зеркало связи. Тот, который в Англии остался. Годрик, да? Сидит, квасит виски в пустом замке и ноет, что девки его разлюбили. А вот второй пацан... Гарри... – Лансер усмехнулся, и в его взгляде мелькнуло искреннее уважение. – Вот он — настоящий боец. Он не болтал про высшее благо. Он просто взял ствол и вышиб из тебя всю твою спесь за одну секунду. Кирицугу воспитал его правильно. Никаких соплей. Только цель и выстрел.
Дамблдор побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно. Упоминание имени Гарри обожгло его сильнее, чем взрыв кофемашины.
– Он должен был подчиниться долгу крови... – прошептал Альбус, глядя в пол. – Род Поттеров...
– Да плевать он хотел на твой род, старик, – фыркнул Кухулин, допивая бульон. – У него теперь своя семья. Медея за него любому глотку перегрызет, а уж если Аоко подключится — от твоей Британии и мокрого места не останется. Смирись. Ты проиграл. Твой поезд ушёл, рельсы разобрали, а вокзал взорвала Неко-Арк ради смеха.
Дверь гримёрки с грохотом распахнулась.
– ПЕРЕРЫВ ОКОНЧЕН! – заорал мегафон. – ВСЕМ НА СЦЕНУ! ГРАНД-ФИНАЛ СЕЗОНА! ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ ВИКТОРИНА «ПОЛЕ ЧУДЕС ИМЕНИ ВТОРОЙ ИСТИННОЙ МАГИИ»!
Кухулин тяжело вздохнул, бросил пустой стаканчик в урну и похлопал Дамблдора по плечу:
– Ну, пошли, коллега. Готовь задницу. Сейчас нас опять будут убивать во имя высокого рейтинга.
***
Финальная декорация поражала своим психоделическим великолепием.
Огромное колесо фортуны, раскрашенное во все цвета радуги, вращалось посреди сцены с бешеным визгом. На секторах вместо очков были нарисованы изображения динамитных шашек, капканов, гигантских наковален и лишь на одном, самом узком секторе шириной в миллиметр — крошечная золотая лимонная долька.
В центре студии, за сверкающей позолотой стойкой ведущего, стояла Неко-Арк в цилиндре фокусника и блестящем фраке с бабочкой.
– Добро пожаловать на супер-игру, ня! – орала она в микрофон, подпрыгивая на месте. – Правила просты как таблица умножения на ноль! Перед нами супер-финалист — мастер шахматных многоходовок без единой пешки, Альбус Дамблдор!
Софиты ударили старику прямо в лицо. Он стоял перед барабаном, покачиваясь от слабости.
– Если наш гость угадает слово, – продолжала кошка, – он получит супер-приз: билет обратно в свой пыльный кабинет в один конец! Но если он ошибётся... на него упадёт десятитонная наковальня с автографом Киштура Зелретча!
В зале раздался дружный одобрительный гул.
– Итак, старик! – Неко-Арк ткнула в него тросточкой. – Вопрос на миллион кошачьих консервов! Ради чего на самом деле вершатся великие дела во вселенной?! Семь букв!
Дамблдор замер.
Его воспалённый, уставший, измученный абсурдом разум лихорадочно заработал. Семь букв. Семь...
«Неужели?.. – пронеслось в его голове. – Неужели это тест? Проверка моей верности пути? Зелретч... он ведь мудрец. Он вампир, познавший тайны пространства. Он не может быть просто клоуном. Это испытание моей веры! Он хочет знать, сломался ли я! Отрёкся ли от своих принципов!»
Перед глазами Альбуса пронеслись десятилетия его жизни. Взгляд Грин-де-Вальда в башне Нурменгарда. Беседы в учительской Хогвартса. Жертвы, на которые он шёл ради мира. Великая идея, оправдывавшая любую жестокость, любую ложь, любое предательство.
Он расправил плечи. Глаза его вспыхнули последним, отчаянным фанатичным пламенем.
– ВЫСШЕЕ! – торжественно, во весь голос провозгласил Дамблдор, вскинув левую руку к софитам. – СЛОВО — «ВЫСШЕЕ»! РАДИ ВЫСШЕГО БЛАГА!
В студии повисла гробовая, ледяная тишина.
Колесо фортуны со скрипом остановилось.
Неко-Арк медленно сняла цилиндр и посмотрела на старика с выражением глубочайшей, почти материнской жалости.
– Не-а, ня, – тихо, скрипуче произнесла она. – Слово было — «КОЛБАСА».
Где-то под куполом щёлкнул замок лебёдки.
Дамблдор успел лишь поднять голову и увидеть падающую прямо на него гигантскую чугунную плиту с надписью «10 TON».
ХРЯСЬ!
***
В комментаторской рубке Неко-Арк Хаос медленно затушил окурок о край стола. Густой дым начал рассеиваться, открывая вид на темнеющую студию, где рабочие сцены уже деловито соскребали со сцены конфетти и остатки реквизита.
– Занавес, – глухо произнёс Хаос в микрофон. – Сезон окончен. Зрители вытирают слёзы — кто от смеха, кто от экзистенциального ужаса. Наш герой получил свой главный урок, хотя вряд ли его усвоил. Ибо что есть человеческая гордыня перед лицом вселенского фарса? Лишь повод для хорошей шутки в прайм-тайм. С вами был Неко-Арк Хаос. Покупайте наши консервы, берегите своих слуг и помните: если вам кажется, что вы контролируете свою жизнь — проверьте, не привязана ли к вашей спине верёвка от наковальни. Мяу.
Трансляция погасла, сменившись настроечной таблицей с кругами и пищащим звуком таймера.
***
В то же самое время, в тысячах световых лет и десятках измерений от кафе «Аненербе», в японском городе Фуюки стоял тёплый августовский вечер.
В гостиной традиционного дома семьи Эмия было уютно и пахло жареной рыбой с имбирём.
На низком столике стоял старинный кинескопный телевизор, заключённый в лакированный деревянный корпус — подарок старика Зелретча на свадьбу. По экрану бежали финальные титры «Карнавального Фантазма», сопровождаемые бодрой восьмибитной музыкой, под которую плоские фигурки Неко-Арк и плющеного Дамблдора танцевали канкан.
Рядом с телевизором, скрестив ноги, сидел Широ, методично полируя масляной тряпочкой тренировочный синай.
– Знаешь, Гарри... – не отрываясь от работы, задумчиво произнёс рыжеволосый юноша. – Мне иногда даже жаль этого старика. Всё-таки он прожил больше ста лет, был уважаемым магом...
– Не жалей, Широ, – спокойно отозвался Гарри.
Он сидел на футоне, облокотившись о деревянную колонну. На его коленях сладко спал маленький Кирицугу, тихо посапывая крошечным носиком. Гарри бережно придерживал сына ладонью, любуясь тем, как в свете закатного солнца блестят пушистые тёмные волосики младенца.
Рядом, склонив голову ему на плечо, сидела Медея. В руках волшебницы тихо позвякивали спицы: она вязала крошечные шерстяные пинетки для Ирис, и кончики её эльфийских ушей довольно подрагивали каждый раз, когда на экране телевизора мелькали кадры с поверженным британским директором.
– Жалость хороша для тех, кто оступился по незнанию, – мягко, но твёрдо произнесла колдунья, даже не взглянув на экран. – Но этот человек превратил жизни сотен людей в шахматную партию. Он украл детство у моего мужа. Он хотел отобрать моих детей ради сохранения своего мнимого величия. То, что старик Зелретч оставил его живым и сделал посмешищем для мультивселенной — высшая степень милосердия, которой он вовсе не заслуживал.
– Согласен с Медеей, – раздался от двери звучный, властный голос Артурии.
Королева Рыцарей вошла в комнату, неся в руках огромную тарелку с нарезанным арбузом. На ней было простое белое домашнее кимоно, а золотые волосы были распущены по плечам.
– Правитель, забывший о чести и ставящий абстрактную пользу выше жизней тех, кто ему доверился, неизбежно заканчивает на свалке истории, – Артурия опустилась на татами и с величайшей аккуратностью взяла ломтик арбуза. – В Британии моего времени таких называли клятвопреступниками. Судьба шута — достойное наказание для того, кто играл чужими судьбами.
С веранды послышался звонкий смех. Там, в саду, Базетт учила маленькую Илию основам рукопашного боя, а Сакура и Медуза накрывали чайный стол под сенью тихо шумящих клёнов.
Кухулин, развалившийся на перилах веранды с неизменной травинкой в зубах, весело крикнул через открытые двери:
– Эй, Гарри! Твоя наставница Аоко передала по зеркалу связи: следующий сезон шоу будет ещё безумнее! Она лично заказала сценаристам серию, где твоего горе-братца Годрика заставят драться за коробку сока с армией механических горничных! Говорит, продаст билеты в министерство магии за тройную цену!
Гарри тихо, искренне рассмеялся.
Он перевёл взгляд с экрана телевизора, где наконец погасли титры, на окно. Там, над крышами Фуюки, медленно загорались первые вечерние звёзды.