← Назад к обзору

где мы

Яд безответного божества

Утро в особняке Чон Тхе Гю пахло не кофе и не свежими газетами. Оно пахло пылью разбитого мрамора и застоявшимся, холодным ароматом сандала, который Кан Би На оставила после себя, как прощальную пощечину.

Тхе Гю проснулся в своем кабинете, прямо на полу, среди разорванных книг и осколков. Его шелковая рубашка была безнадежно испорчена, на груди алели царапины — следы её когтей или зубов, он уже не помнил. Но в голове была странная, звенящая ясность. Он чувствовал себя победителем. Он прикоснулся к самому солнцу и не сгорел. Или так ему казалось в первые минуты бодрствования.

Он поднялся, морщась от резкой боли в суставах, и огляделся. Её не было. Ни в кабинете, ни в спальне, ни в ванной. Дом был пуст, если не считать прислуги, которая боялась даже дышать в его присутствии.

– Где она? – спросил он у пустоты, и его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым.

Прошел час. Затем два. Тхе Гю сидел в гостиной, идеально прямой, в новом костюме, с тщательно уложенными волосами. Он ждал звонка. Ждал сообщения. Ждал, что она ворвется, чтобы закончить начатое — либо убить его, либо снова бросить в этот водоворот адской страсти.

Но телефон молчал.

К полудню тишина начала давить на барабанные перепонки. Он позвонил в суд. Секретарь судьи Кан вежливым, профессионально-скучающим тоном ответила, что госпожа судья взяла бессрочный отпуск по состоянию здоровья и уехала из города. Местонахождение неизвестно.

Тхе Гю медленно положил трубку на рычаг. Внутри него что-то тихо хрустнуло, как тонкий лед под тяжелым сапогом.

– Уехала? – прошептал он, и на его губах появилась странная, ломаная улыбка. – Просто... уехала?

Он подошел к зеркалу. Его отражение выглядело безупречно, как и всегда. Но глаза... в них больше не было того холодного, расчетливого блеска, который делал его Чон Тхе Гю. Там плескалось нечто темное, мутное и совершенно неуправляемое.

Она не просто ушла. Она его использовала. Великий Чон Тхе Гю, который считал людей мусором и инструментами, сам оказался инструментом в руках существа, которое было выше его понимания. Она пришла, взяла то, что ей было нужно — его признание, его страсть, его уязвимость — и просто выбросила его, как пустую оболочку.

– Она обвела меня вокруг пальца, – сказал он своему отражению. – Она поиграла с коллекционером и ушла, не заплатив.

Он почувствовал, как к горлу подкатывает приступ тошноты, смешанный с диким, неконтролируемым восторгом. Он должен был ненавидеть её. Он должен был жаждать её крови за такое унижение. Но вместо ненависти в его сердце распускался черный цветок обожания.

Она была идеальна. Она была единственной, кто смог сделать его ничтожным. И это осознание сводило его с ума.

– Вы звали меня, господин Чон? – в дверях появился его секретарь.

Молодой человек выглядел испуганным. Он проработал на Тхе Гю три года и знал: когда хозяин улыбается вот так, не разжимая губ, нужно бежать. Но бежать было некуда.

Тхе Гю медленно повернулся к нему. В его руке внезапно оказался тяжелый стальной нож для вскрытия писем, который он подобрал в кабинете.

– Скажи мне, – Тхе Гю начал медленно подходить к секретарю, – ты когда-нибудь чувствовал себя ненужным?

– Простите... я не совсем понимаю... – пролепетал парень, пятясь к стене.

– Ненужным, – повторил Тхе Гю, и его голос сорвался на высокий, почти истерический тон. – Как будто ты — всего лишь декорация в чужом спектакле. Как будто ты предложил богу свою душу, а он посмотрел на неё, зевнул и ушел, даже не плюнув тебе в лицо.

– Господин Чон, вам нехорошо, мне позвать врача?

Тхе Гю рассмеялся. Это был громкий, лающий смех, который эхом отразился от высоких потолков особняка.

– Врача? Мне не нужен врач. Мне нужна она! Но она ушла. Она сказала, что я — мусор, и доказала это. Она показала мне рай, а потом захлопнула дверь прямо перед моим носом.

Он был уже в шаге от секретаря. Тот вжался в стену, его дыхание стало прерывистым и частым.

– Знаешь, в чем проблема, – Тхе Гю поднял нож на уровень глаз парня, – когда божество уходит, оно оставляет после себя пустоту. А пустоту нужно чем-то заполнить. Кровь — отличный наполнитель. Она теплая, она яркая, она... настоящая.

– Пожалуйста... – вскрикнул секретарь, поднимая руки в защитном жесте.

– Ты мешаешь мне думать о ней! – внезапно взревел Тхе Гю, и его лицо исказилось от ярости. – Ты стоишь здесь, такой обычный, такой смертный, такой скучный! Ты — напоминание о том мире, из которого она меня вырвала и в который снова бросила!

Удар был молниеносным. Нож вошел в плечо секретаря, и тот вскрикнул от боли. Но Тхе Гю не остановился. Он наносил удары один за другим, не заботясь о точности, не заботясь об эстетике, которую так ценил раньше. Это не было искусством. Это была чистая, необузданная истерика.

– Почему ты не она?! – кричал он, вонзая сталь в податливое тело. – Почему ты не можешь смотреть на меня так, как смотрела она?!

Когда секретарь сполз по стене, оставляя на обоях широкую алую полосу, Тхе Гю остановился. Он тяжело дышал, его руки были по локоть в крови, капли которой попали даже на его безупречное лицо.

Он посмотрел на мертвое тело у своих ног. Никакого удовлетворения. Никакого чувства порядка. Только пустота, которая стала еще больше, еще чернее.

– Даже это... – он отбросил окровавленный нож в сторону, – даже это не помогает.

Он опустился на колени прямо в лужу крови, не заботясь о дорогом костюме. Его пальцы дрожали. Он коснулся своих губ, которые всё еще хранили вкус её поцелуя — вкус пепла и металла.

– Кан Би На... – прошептал он, и в его голосе была такая нежность, от которой по коже могли бы пойти мурашки. – Ты сделала меня таким. Ты сломала меня и оставила обломки гнить на солнце.

Он закрыл глаза, и перед ним снова возник её образ: черное платье, ледяной взгляд и та пугающая, божественная улыбка. Он понял, что теперь он — её раб. Не потому, что она его заставила, а потому, что он сам не хотел быть ничьим больше.

– Ты вернешься, – сказал он уверенно, обращаясь к невидимому призраку. – Ты не сможешь уйти просто так. Ты ведь демон, а демоны любят играть со своими жертвами. А я... я буду лучшей из твоих игрушек.

Он поднялся, шатаясь, и подошел к окну. Сеул внизу жил своей обычной, никчемной жизнью. Люди спешили по делам, машины стояли в пробках, судьи выносили приговоры. Но для Чон Тхе Гю мир перестал существовать. Осталась только она — его судья, его палач, его единственная любовь, рожденная из убийства и безумия.

– Я найду тебя, – пообещал он, прижимаясь лбом к холодному стеклу. – Или я сожгу этот город дотла, чтобы ты пришла меня судить. Тебе ведь придется прийти, верно? Ты ведь не оставишь такой большой грех без внимания?

Он снова улыбнулся. На этот раз улыбка была спокойной. Это была улыбка человека, который нашел цель своей жизни. Его рассудок, разбитый на тысячи осколков, собрался в новую, причудливую и страшную картину.

В коридоре послышались шаги — прислуга, привлеченная шумом, наконец осмелилась подойти к гостиной.

– Господин Чон? – раздался дрожащий женский голос. – У вас всё в порядке? Мы слышали...

Тхе Гю обернулся. Его окровавленное лицо в лучах заходящего солнца выглядело как маска древнего, жаждущего крови божества.

– Оформите отпуск для моего секретаря, – произнес он ровным, светским тоном. – Он решил сменить место работы. Навсегда.

Служанка, увидев тело и кровь, закричала и бросилась прочь. Тхе Гю лишь равнодушно проводил её взглядом. Ему было всё равно. Пусть вызывают полицию, пусть приходят репортеры, пусть весь мир рушится.

Он подошел к бару, налил себе бокал того самого терпкого вина, которое они пили вместе, и сел в кресло напротив окна.

– За твое возвращение, Би На, – он поднял бокал, салютуя пустоте. – Я буду ждать. И поверь, мой следующий «перформанс» тебе обязательно понравится.

Он отпил вина, чувствуя, как горечь разливается по языку. Это была та самая горечь правды, о которой она говорила. Правда заключалась в том, что он больше не принадлежал себе. Он был принесен в жертву на алтаре судьи из ада, и это было самое прекрасное, что он когда-либо создавал.

В особняке снова воцарилась тишина. Но теперь это была не тишина контроля. Это была тишина ожидания. Чон Тхе Гю сидел в своем окровавленном раю, безумный и бесконечно влюбленный, готовый ждать вечность, пока его богиня не решит снова обратить на него свой карающий взор.

– Ты ведь любишь чистоту, Би На? – прошептал он, глядя на свои красные руки. – Я очищу для тебя всё. Я сделаю этот мир таким, чтобы тебе не захотелось его покидать.

Он закрыл глаза и впервые за много лет уснул с улыбкой на губах. Ему снился ад, и в этом аду она сидела на троне из человеческих костей, а он лежал у её ног, счастливый от того, что его наконец-то заметили.

Прошло несколько дней. Полиция Сеула была в недоумении. Один из самых влиятельных бизнесменов города, Чон Тхе Гю, исчез. В его особняке нашли следы борьбы и кровь, принадлежавшую его секретарю, но тела так и не обнаружили. Сам Тхе Гю словно испарился, оставив после себя лишь разгромленный кабинет и странную надпись на стене, сделанную кровью: «Жду приговора».

В это же время в небольшом прибрежном городке женщина в темных очках сидела на террасе кафе, глядя на море. Перед ней стояла чашка остывшего кофе. Она чувствовала странное жжение в груди — не физическую боль, а некое ментальное давление, исходящее откуда-то издалека.

Кан Би На — или та, кто занимал её место — усмехнулась, поправляя волосы.

– Упрямый смертный, – прошептала она. – Ты действительно думаешь, что можешь заставить меня вернуться?

Она почувствовала его безумие, его отчаянную, извращенную любовь, которая тянулась к ней через километры, как невидимая черная нить. Это было забавно. Это было ново.

– Что ж, Чон Тхе Гю, – она поднялась, бросая на стол купюру. – Посмотрим, на что ты готов ради своего бога. Но помни: когда я вернусь, я принесу с собой не вино, а огонь.

Она пошла по пляжу, и морская вода, касаясь её ног, казалось, на мгновение закипала. В Сеуле Чон Тхе Гю открыл глаза в своем убежище, чувствуя, как нить натянулась.

Игра не закончилась. Она только перешла на новый, по-настоящему адский уровень. И на этот раз проигравших не будет. Будут только жертвы.