где мы
Шепот проклятых сердец
Вечерний Сеул, затянутый пеленой холодного дождя, казался Чон Тхе Гю декорацией к фильму, который он сам срежиссировал. Но сегодня он не чувствовал себя творцом. Он чувствовал себя добычей, которая добровольно идет в пасть хищника, и это ощущение приносило ему почти болезненное наслаждение.
Он сидел в своей машине напротив здания суда, наблюдая, как Кан Би На выходит на крыльцо. Даже после изнурительного рабочего дня, после десятков вынесенных приговоров и чужих слез, она выглядела безупречно. В её походке была та же сталь, что и в её словах. Тхе Гю сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. Он был на каждом её заседании в этом месяце. Он сидел в тени последнего ряда, ловя каждое движение её ресниц, каждый холодный изгиб губ.
Он видел, как она ломает людей. Как она упивается их страхом, когда зачитывает приговор, который звучит скорее как проклятие, чем как юридическое решение. И каждый раз, когда их взгляды пересекались в зале суда — всего на долю секунды — Тхе Гю чувствовал, как по его венам разливается жидкий огонь. Он, человек, который всегда считал себя центром мироздания, вдруг осознал, что хочет быть лишь спутником этой черной планеты.
Когда она подошла к своей машине, он вышел из своей. Дождь мгновенно намочил его дорогой пиджак, но он даже не заметил этого.
– Вы преследуете меня, господин Чон, – не оборачиваясь, произнесла Би На. Её голос разрезал шум дождя, как бритва. – Это начинает утомлять.
Тхе Гю подошел ближе, останавливаясь на грани её личного пространства.
– Я не преследую, – тихо ответил он. – Я наблюдаю за искусством. То, что вы делаете в этом зале... это симфония. И я не могу пропустить ни одной ноты.
Би На медленно повернулась. Её глаза, в которых отражались огни ночного города, казались неестественно яркими. Она смотрела на него долго, проникая под кожу, сквозь слои его нарциссизма и лжи.
– Вы выглядите как человек, который жаждет наказания, – заметила она, и на её губах промелькнула тень усмешки. – Куда делся тот гордый наследник «Хвансон»? Неужели вы готовы склонить голову?
– Перед вами? – Тхе Гю сделал еще шаг, так что капли дождя с его волос упали на её лицо. – Я готов стать для вас чем угодно. Ковром под вашими ногами, пылью на ваших туфлях. Только бы вы смотрели на меня так, как сегодня в суде. Только бы я был частью вашего мира.
Би На молчала, и в этой тишине слышался лишь стук капель по металлу машин. Она чувствовала, как внутри неё, за каменными стенами демонической сущности, пульсирует что-то чуждое. Потребность. Она, Юстиция, пришедшая из самых глубин ада, вдруг поймала себя на мысли, что ждет его появления в зале суда. Что его присутствие в тени делает её игру слаще, а приговоры — острее.
– Едем ко мне, – коротко бросила она, открывая дверцу машины. – Нам нужно закончить этот разговор там, где нет лишних глаз.
Дом Би На встретил их полумраком и запахом дорогого вина. Она не стала включать свет, позволяя лишь лунному сиянию проникать сквозь панорамные окна. Тхе Гю стоял в центре гостиной, промокший до нитки, но не сводящий с неё горящего взгляда.
– Почему ты это делаешь? – Би На подошла к нему, сбрасывая пальто на диван. – Ты ведь любишь только себя. Ты — нарцисс, Тхе Гю. Ты должен ненавидеть любого, кто ставит тебя на колени.
– Я и ненавидел, – он подошел вплотную, чувствуя, как от неё исходит жар, несовместимый с прохладой вечера. – Пока не понял, что ты — это и есть я, только в высшем своем проявлении. Ты — моя истинная суть, облеченная в плоть и власть. Любить тебя — значит любить ту тьму, которую я всегда прятал. Но теперь... теперь мне мало просто любить. Я хочу принадлежать тебе.
Би На резко схватила его за воротник мокрой рубашки, притягивая к себе.
– Ты понимаешь, о чем просишь? – прошипела она. – Я не человек. Я не умею прощать, не умею сострадать. Если ты станешь моим, ты навсегда лишишься воли. Я буду судить каждый твой вдох.
– Суди, – выдохнул он, закрывая глаза. – Карай меня. Ломай. Делай всё, что захочешь. Я больше не хочу быть свободным от тебя.
Это было признание, которое Би На не ожидала услышать от смертного. И в то же время это было именно то, что она жаждала. В её демоническом сердце, которое никогда не должно было знать привязанностей, расцветало темное, ядовитое чувство. Она влюбилась. Влюбилась в это безумие, в эту готовность подчиниться, в эту черную дыру в его душе, которая так идеально совпадала с её собственной.
– Ты сумасшедший, Чон Тхе Гю, – прошептала она, и её пальцы коснулись его щеки, обжигая кожу. – Но, кажется, я заразилась твоим безумием.
Она поцеловала его — не так, как в подвале, не с яростью хищника, а с какой-то новой, пугающей глубиной. Это был поцелуй двух обреченных душ, которые нашли друг друга на краю пропасти и решили прыгнуть вместе. Тхе Гю ответил с отчаянием утопающего. Его руки, дрожащие от напряжения, обхватили её талию, притягивая так сильно, словно он пытался слиться с ней в одно целое.
– Ты будешь моей, – шептал он между поцелуями, покрывая её лицо, шею, плечи лихорадочными прикосновениями. – Всегда. Я не отпущу тебя обратно в твой ад. Если ты уйдешь, я пойду за тобой.
– Тебе не придется идти, – Би На отстранилась на секунду, глядя ему в глаза. – Мой ад теперь здесь. В тебе.
Она толкнула его на диван, нависая сверху. Её глаза светились неземным светом, а голос вибрировал от сдерживаемой силы.
– Слушай меня внимательно, Тхе Гю. Ты — убийца. Ты — грешник. Ты — всё то, что я должна ненавидеть и уничтожать. Но когда я смотрю на тебя, я вижу не твои преступления. Я вижу свое отражение. И это пугает меня больше, чем любые муки преисподней.
– Пусть пугает, – он перехватил её руки, прижимая их к своей груди. – Пусть это будет нашей общей пыткой. Ты ведь судья, Би На. Вынеси мне окончательный приговор.
– Мой приговор... – она склонилась к его уху, обжигая дыханием, – это жизнь рядом со мной. Без права на помилование. Без возможности сбежать. Ты будешь видеть, кто я на самом деле, каждый день. Ты будешь чувствовать мою тьму, которая будет медленно поглощать твою.
– Это лучший подарок, который я когда-либо получал, – Тхе Гю улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли его прежнего высокомерия. Только чистый, концентрированный восторг.
Он потянул её на себя, и их губы снова встретились в жарком, исступленном поцелуе. В эту ночь в квартире Кан Би На не было места законам и морали. Здесь были только два монстра, которые нашли способ стать чем-то большим, чем просто убийцы. Они были соучастниками, любовниками, зеркалами друг друга.
Тхе Гю чувствовал, как его нарциссизм растворяется в ней. Он больше не хотел, чтобы мир восхищался им. Ему было достаточно того, что она позволяет ему быть рядом. Он был готов на любое унижение, на любую жертву, лишь бы видеть этот багровый огонь в её глазах, направленный только на него.
Би На же впервые чувствовала себя уязвимой, и эта уязвимость давала ей невероятную силу. Она поняла, что её потребность в Тхе Гю — это не слабость, а новая грань её власти. Она судила его, но в этом суде она сама была и обвинителем, и защитником, и самой карой.
– Я люблю тебя, – произнес Тхе Гю, и эти слова, которые он тысячи раз говорил женщинам без всякого смысла, теперь звучали как клятва на крови.
Би На замерла. Она не знала, как отвечать на такие слова. В её языке не было понятий для человеческой любви. Но она прижалась лбом к его лбу и тихо произнесла:
– Ты — единственный грех, который я никогда не захочу искупить.
Это было больше, чем признание. Это было обещание вечности.
Дождь за окном продолжал неистово хлестать по стеклам, смывая следы дневной суеты, смывая маски, которые они оба носили так долго. В этой комнате, окутанной тенями, Чон Тхе Гю наконец-то перестал быть просто человеком, влюбленным в свое отражение. Он стал человеком, влюбленным в дьявола. А Кан Би На, судья из самого сердца ада, поняла, что нашла свое единственное, истинное правосудие в руках этого смертного.
Они лежали в тишине, сплетясь телами, и казалось, что само время остановилось, боясь нарушить этот хрупкий и страшный союз.
– Ты ведь не оставишь меня? – спросил Тхе Гю, когда дыхание немного выровнялось.
Би На провела рукой по его волосам, её когти едва заметно царапнули его кожу.
– От меня нельзя уйти, Тхе Гю. И я не отпускаю то, что принадлежит мне. Ты теперь — часть моего приговора. А мои приговоры обжалованию не подлежат.
Он рассмеялся — тихо и счастливо. Он нашел свою клетку, и эта клетка была самой прекрасной вещью на свете. Он нашел своего бога, и этот бог был готов делить с ним его тьму.
Вечер перешел в ночь, но для них это не имело значения. В мире, где они были изгоями и хищниками, они создали свой собственный микрокосм, где боль была наслаждением, а подчинение — высшей формой свободы. Чон Тхе Гю смотрел на Би На и понимал: он готов сгореть в её пламени тысячи раз, лишь бы она продолжала смотреть на него так, как сейчас. Как на своего единственного, самого ценного и самого проклятого человека.