Генри Фон Айнцберн
Чикагская печатная машинка и ласточкино крыло
Холодный декабрьский ветер кружил над каменной площадью храма Рюдоджи хлопья пепла и костяную муку.
Ледяные сани Морганы, пропоровшие строй греческих скелетов-гоплитов, замерли посреди двора, источая клубы морозного пара. Древесина вековых храмовых построек жалобно скрипела под чудовищным давлением двух сталкивающихся концептуальных зон: первобытной стужи фейри Локсли и душного, благоухающего миррой и сухими травами марева колхидской магии.
Кастер парила в пяти метрах над землей, судорожно расправляя края своего фиолетового плаща. Из-под глубокого капюшона сверкали расширенные от бешенства и ужаса глаза. Ее тонкие пальцы с хищно заостренными золотыми когтями вычерчивали в воздухе одну арию за другой, но мерцающие круги Божественных Слов гасли, едва соприкоснувшись с сиянием, исходившим от саней.
– Варвары... Неотесанные северные варвары! – голос Медеи вибрировал от ярости, в которой сквозил неприкрытый страх. – Как вы посмели осквернить алтарь морозной гнилью?! Этот храм — моя цитадель!
– Твоя следующая фраза, остроухая домохозяйка: «Я разорву ваши души на тысячи лоскутов и скормлю их теням подземного мира!» – донесся из клубов пара ленивый, насмешливый голос.
Медея дернулась, ее губы искривились:
– Я разорву ваши души на тысячи лоскутов и... – Она осеклась, из горла вырвался сдавленный хрип ярости. – Заткнись! Смертный червь, ты сгниешь заживо!
Генри фон Айнцберн легко перемахнул через ледяной борт саней, мягко приземлившись на разбитые каменные плиты. На его плече покоился длинный, тяжелый брезентовый сверток, перетянутый армейскими ремнями. В зубах привычно дымилась ментоловая сигарета, пуская тонкую сизую струйку в морозный воздух.
Следом за ним на площадь ступила Моргана ле Фэй.
Королева не спешила. Каждый ее шаг отдавался глухим, замогильным эхом в фундаментах древнего храма. Длинное темное платье волочилось по инею, не собирая пыли, а кончик обсидианового копья чертил по плитам неглубокую борозду, из которой мгновенно прорастали острые кристаллы сапфирового льда. Она взглянула на парящую ведьму так, словно разглядывала назойливую моль, залетевшую в тронный зал.
– Греческая беглянка, – холодно произнесла владычица Британии. – Твои предки поклонялись солнцу, но ты прячешься в чужих святилищах, питаясь объедками душ смертных. Ты называешь себя волшебницей Эпохи Богов, но в твоих руках нет власти. Лишь воровство и предательство.
– Предательство?! – завизжала Кастер, и дюжина фиолетовых световых сфер сорвалась с ее ладоней, устремляясь прямо в грудь Морганы. – Что ты знаешь о предательстве, самозваная королева ледяных пустошей?! Я отдала всё! Я разорвала свою жизнь ради чужих клятв, а взамен получила клеймо чудовища! Я возьму этот Грааль! Я перепишу саму ткань этого проклятого мира!
Световые лучи Медеи, способные в долю секунды расплавить танковую броню, ударили в невидимый барьер в полуметре от лица Морганы. Раздался тонкий хрустальный звон. Лучи преломились, распались на безобидные фиолетовые искры и осыпались на плиты двора, не оставив даже копоти на подоле ее платья.
– Шумная, – констатировала Моргана, даже не моргнув. – Генри. Избавь меня от ее визга.
– С превеликим удовольствием, дорогая! – Генри скинул брезентовый чехол на землю и потянул за пряжки ремней. – Но сначала... Кажется, у нас гости с лестницы.
Воздух позади них, у главных ворот храмового двора, сжался.
Пространство затрещало, словно натянутый шелк. Из вихря фиолетовых искр прямо на каменную балюстраду ступил Сасаки Коджиро.
Призрачный мечник выглядел потрепанным, но сохранял свою неизменную, меланхоличную полуулыбку. Полы его сиреневого хаори были слегка опалены, соломенная шляпа исчезла, а длинные темные волосы трепал ветер. В руках он по-прежнему держал свою двухметровую катану, на острие которой медленно таяла капля инея.
– Ассасин! – рявкнула Кастер, опускаясь ближе к черепичной крыше галереи. – Почему ты здесь?! Я приказала тебе сдохнуть на ступенях, но не пускать рыцаря меча!
Коджиро вздохнул, оперев клинок на плечо:
– Увы, моя госпожа. Ваша летающая повозка перечеркнула все законы приличий. Когда почтенные гости просто перепрыгнули через мою скромную персону по воздуху, госпожа в лазурных доспехах сочла дуэль незавершенной и поспешила следом за ними наверх вместе со своим лучником. Удерживать пустую лестницу против двоих Слуг показалось мне занятием... лишенным поэзии.
– Бесполезный мусор! – Медея вскинула левую руку, на тыльной стороне которой вспыхнули кроваво-красные печати управления храмовым узлом. – Ты существуешь лишь потому, что я привязала твой дух к этим вратам! Ты марионетка, сплетенная из чужих обрывков! Защищай меня, или я развею твою сущность прямо сейчас!
Коджиро даже не шелохнулся. Его серые глаза подернулись пеленой бесконечной, вековой тоски:
– Развеять так развеять. Я лишь безымянный призрак, которому дали чужое имя и длинный меч. Но умереть от руки колдуньи, никогда не державшей в руках стали... Какая безвкусная смерть.
– Эй, мастер нодати! – раздался звонкий, насмешливый окрик.
Коджиро перевел взгляд вниз.
Генри фон Айнцберн стоял посреди двора, уперев кулак в бок и выставив вперед ногу в армейском ботинке в до смешного театральной позе.
– Твоя следующая фраза, бродячий философ: «Юноша, ты слишком молод, чтобы понимать эстетику неизбежного конца»!
Самурай моргнул, его брови дрогнули:
– Юноша, ты слишком молод, чтобы понимать эстетику... – Коджиро замер, приоткрыв рот, а затем тихо, искренне хмыкнул. – Клянусь луной, ты делаешь это с такой легкостью, будто подглядываешь в свиток моей судьбы. Чего ты хочешь, странный маг?
– Предлагаю сделку, от которой нормальный японец не отказывается! – Генри сорвал с пояса серебряную флягу с гравировкой Айнцбернов и поболтал ею в воздухе. Внутри плескалась чистая, насыщенная праной вытяжка из первичного эфира гомункулов. – Ты получаешь свободу от этой истеричной бабы, контракт с лучшим снабженцем маны в этом полушарии и возможность драться с кем угодно и когда угодно, не будучи приколоченным к деревянным воротам, словно дохлая ласточка!
– Что?! – взвизгнула Медея. – Перехватить моего Слугу?! В моем собственном святилище?! Да я сожгу его Цепи раньше, чем ты успеешь закончить слог!
Ее пальцы сжались, активируя смертельное проклятие разрыва контракта.
– Моргана, барьер! – скомандовал Генри.
– Изоляция, – уронила Зимняя Королева.
Она даже не подняла копья. Лишь один легкий удар каблука о камень — и между Коджиро и Кастер выросла стена из зеркального абсолютного льда. Связь Медеи с вратами храма зазвенела, натянулась и с глухим металлическим звоном лопнула, словно перемерзшая струна лютни.
Генри не терял ни секунды.
Его тело сорвалось с места с грацией дикой кошки. Используя взрывное укрепление мышц, которому его учил Кирицугу, парень в два прыжка взлетел по резным перилам галереи, взмыл в воздух и приземлился на балюстраду точно перед опешившим самураем.
В правой руке Генри тускло блеснул тонкий стилет из орихалка — инструмент для хирургической пересадки Магических Цепей, созданный им в лабораториях замка.
– Вскрываем карты, Коджиро! – Генри полоснул острием стилета по собственной левой ладони. Алая кровь брызнула на металл, смешиваясь с его собственной необузданной праной. – Твое духовное ядро висит на волоске! Прими мою кровь, признай мой исток — или рассыпься прахом прямо здесь! Выбирай: вечность у забора или клинок в руке под свободным небом!
Коджиро посмотрел на протянутую окровавленную ладонь юноши.
В глазах смертного парня не было страха перед Героическим Духом. Там горело лишь веселое, яростное пламя человека, привыкшего переписывать правила игры прямо на ходу.
Самурай улыбнулся. На этот раз — широко, хищно, по-настоящему.
– Служить тому, кто читает мои мысли раньше, чем они родятся в голове? – прошептал мечник. – Пожалуй, это будет самая забавная глава в моей несуществующей жизни.
Коджиро перехватил катану левой рукой, а правую с размаху прижал к ладони Генри.
Кровь смешалась с праной.
Двадцать семь Цепей Генри взревели, выдерживая чудовищный скачок нагрузки от второго контракта. Шрам на лбу юноши вспыхнул сапфировым светом — печать Морганы мгновенно расширилась, принимая излишки отдачи и стабилизируя духовный канал. На тыльной стороне правого предплечья Генри, чуть ниже локтя, на бледной коже проступили три изящных черных символа, напоминающих летящих ласточек.
Командные Заклинания Ассасина обрели истинного Мастера.
Тело Коджиро, секунду назад мерцавшее призрачной полупрозрачностью из-за разрыва связи с храмом, мгновенно налилось плотностью и силой. Колоссальный поток праны Айнцбернов, не ограниченный скупыми резервуарами Медеи, хлынул в его каналы, заставив лезвие нодати запеть чистым, серебряным звоном.
– Контракт заключен, – самурай плавно опустился на одно колено на перилах, склонив голову. – Мой клинок принадлежит вам, Мастер Генри. Куда прикажете направить его острие?
– Для начала, друг мой, – Генри спрыгнул обратно во двор, приземлившись рядом со своим брезентовым свертком, – сруби вон те фиолетовые сосульки, которые эта дамочка пытается вырастить у нас над головами!
– Будет исполнено с величайшим изяществом, – тенью мелькнул Коджиро, растворяясь в ночном воздухе.
– Будьте вы прокляты! – истошный вопль Медеи сотряс черепичные крыши. – Все до единого! Соичиро-сама! Убейте их! Разорвите этого щенка!
Из глубокой тени главного святилища храма, куда не проникал свет луны, бесшумно выступил человек.
Он двигался так, будто не ступал по камням, а скользил над ними. Строгий черный костюм-двойка без единой складки, белая рубашка, застегнутая на все пуговицы, аккуратный галстук. Лицо мужчины напоминало высеченную из мертвого серого гранита плиту: плотно сжатые тонкие губы, квадратный подбородок и абсолютно пустые, остекленевшие глаза человека, для которого понятия жалости, страха или сомнения были абстрактными словами из мертвого языка.
Кузуки Соичиро. Мастер Кастер. Профессиональный убийца, идеальное живое оружие скрытой организации, нашедший смысл своего бессмысленного существования в служении колхидской ведьме.
Его руки были обмотаны тонкими полосами эластичных бинтов. Но под этими бинтами, напитанные высшей магией усиления Кастер, мышцы и кости смертного человека пульсировали силой, способной дробить адамантит.
Кузуки не стал тратить время на разговоры.
Он не принимал боевых стоек. Он просто шагнул вперед — и в следующее мгновение расстояние в двадцать метров между ним и Генри перестало существовать.
Его стиль назывался «Змея». Удары не подчинялись законам анатомии или традиционных боевых искусств: кулак Кузуки вылетал из невозможных углов, огибая блоки, словно живая ядовитая гадюка, целясь точно в горло, глаза и основание черепа.
Первый выпад рассек воздух со звуком рвущейся парусины.
Кулак, усиленный божественной праной Медеи, должен был снести голову Генри с плеч вместе с куском позвоночника.
Но головы на траектории удара не оказалось.
Генри фон Айнцберн не стал ставить блок. Он не пытался отразить удар своей адамантитовой рукой или прикрыться щитом магии.
Вместо этого юноша с поразительной, почти комичной гибкостью выгнулся в пояснице назад под прямым углом, так что кулак Кузуки пролетел в миллиметре от его носа, лишь слегка взметнув черную челку.
– Твоя следующая фраза, товарищ трудовик: «Цель сместилась, корректирую угол атаки»! – гаркнул Генри прямо из своего акробатического мостика.
Кузуки даже не моргнул. Его лицо осталось маской:
– Цель сместилась, корректирую угол...
Мужчина осекся на полуслове, но его тело среагировало быстрее мысли. Левая рука убийцы изогнулась под немыслимым углом, направляя удар открытой ладонью прямо в незащищенное солнечное сплетение изогнувшегося парня.
– Слишком поздно, сенсей! – Генри с силой оттолкнулся ладонями от брусчатки, совершив безумное сальто назад, и одновременно с этим обеими ногами с размаху пнул брезентовый сверток на земле.
Ткань чехла лопнула.
На свет ночи явилось оружие, при виде которого любая благородная ассоциация магов Лондона коллективно упала бы в обморок от священного ужаса.
Это был пистолет-пулемет Томпсона образца 1928 года. Классическая «Чикагская пишущая машинка» с ребристым стволом, компенсатором Каттса, передней пистолетной рукояткой из полированного ореха и массивным круглым дисковым магазином на сто патронов калибра .45 ACP.
Но это не было обычное оружие гангстеров времен сухого закона.
Металлические части вороненой стали были покрыты тончайшей лазурной гравировкой кельтских рун и алхимических кругов Айнцбернов. Дисковый магазин был выкован из метеоритного серебра, а в казеннике пульсировал сгусток концентрированного первичного эфира, заменявший стандартный боек. Пули внутри барабана были отлиты вручную: сердечники из обедненного орихалка, рубашки из закаленного адамантита, а внутри каждого снаряда покоилась микроскопическая капсула со святой солью и прахом сожженных гомункулов — идеальное средство для мгновенного схлопывания чужих Магических Цепей.
– Знакомься, Кузуки! – Генри поймал рукоять Томпсона в воздухе, с оглушительным щелчком передернул затвор и вскинул тяжелый ствол от бедра. – Это Томми! Томми очень не любит молчаливых учителей с замашками ниндзя!
– Соичиро, назад! – в панике закричала с крыши Кастер, почуяв природу оружия.
Но было поздно.
Генри нажал на спусковой крючок.
Ночь взорвалась.
Звук стрельбы зачарованного Томпсона не был похож на обычные хлопки выстрелов. Это был непрерывный, оглушительный, утробный рев разъяренного механического дракона, выплевывающего восемьсот зачарованных снарядов в минуту.
Ослепительная дульная вспышка лазурного пламени осветила двор храма ярче полуденного солнца. Свинцово-адамантитовый шквал ударил в Кузуки сплошной стеной.
Убийца продемонстрировал сверхчеловеческую реакцию. Его тело превратилось в размытое серое пятно: Кузуки уходил перекатами, скользил по плитам, отталкивался от каменных колонн галереи, взбегал по стенам, уклоняясь от летящей смерти с точностью метронома. Пули рвали гранитные плиты в щебень, превращали деревянные опоры храма в труху, выбивали фонтаны искр из фундамента.
– Бесполезно, смертный! – кричал Кузуки, впервые повысив голос, пока его ладони свистели в воздухе, отбивая рикошетящие пули укрепленной кожей. – Твое оружие не способно достать змею в траве!
– Твоя следующая фраза: «Я уже подобрался на дистанцию удара, тебе конец!» – перекрывая грохот очередей, проорал Генри, продолжая поливать двор свинцом и пятясь назад в странном, ломаном танце.
– Я уже подобрался на дистанцию удара, тебе... – Кузуки замер в воздухе, совершая решающий прыжок с крыши галереи прямо на голову Генри.
– А вот хрен тебе на воротник, сенсей! Смотри под ноги! – захохотал юноша.
Кузуки опустил взгляд на долю секунды.
На каменных плитах под ним не было пустоты. Там ровным кругом лежали двадцать пустых медных гильз, выброшенных Томпсоном при стрельбе. Но эти гильзы не просто валялись в пыли: каждая из них была соединена тончайшей, невидимой глазу серебряной нитью алхимической растяжки, которую Генри методично раскидывал по двору во время своего «хаотичного» бега.
– Замыкание цепи! – рявкнул Генри, резко дернув за кольцо на своем мизинце.
Растяжки вспыхнули.
Двадцать гильз, начиненных остатками адамантитовой пыли, сдетонировали одновременно. Это был не осколочный взрыв — это была вспышка направленной кинетической волны обратной полярности.
Удар снизу подбросил Кузуки в воздух, словно тряпичную куклу, полностью разрушив его безупречный баланс и сорвав укрепляющие чары с ног. На долю секунды идеальный убийца оказался абсолютно беспомощен, зависнув в воздухе спиной к земле.
– Страйк! – Генри вскинул ствол Томпсона вертикально вверх и всадил остаток барабана — добрых тридцать зачарованных пуль — точно в плечевые и коленные суставы падающего мужчины.
Раздался треск ломающихся костей и глухие стоны рвущихся мышц. Пули с орихалковыми сердечниками мгновенно заблокировали течение праны в теле Кузуки, превратив его усиленные конечности в кровоточащее месиво.
Мужчина тяжело рухнул на каменные плиты двора, подняв тучу пыли. Он попытался подняться, опираясь на локти, но раздробленные суставы не слушались. Из его рта текла струйка крови, однако в пустых серых глазах не было страха — лишь немое, ошеломленное непонимание того, как простой огнестрел смог преодолеть древнейшее боевое искусство.
– СОИЧИРО! – дикий, раздирающий душу крик Кастер разорвал небеса.
Ведьма забыла обо всем. Она забыла о Граале, забыла о Моргане, забыла о собственном выживании. Ее фиолетовый плащ распахнулся, и Медея камнем рухнула вниз, прямо к телу своего искалеченного Мастера.
В ее правой руке ослепительно, ядовито вспыхнул кривой кинжал в форме зазубренной молнии.
Рюле Брейкер. Оружие абсолютного предательства.
– Я убью тебя! Я вырежу твое сердце! – рыдала колхидская царевна, занося клинок для удара прямо в шею перезаряжающего Томпсон Генри. – Никто не смеет трогать моего мужчину!
Она была быстра. Отчаяние придало ее телу скорость падающего сокола. Кинжал был уже в десяти сантиметрах от кадыка Генри.
Но юноша даже не поднял оружия. Он лишь криво, устало усмехнулся:
– Слишком много драмы для одного вечера, мадам. Коджиро. Оформи развод.
Пространство перед лицом Генри замерцало.
Воздух не просто рассекло — его словно разрезало на три параллельных пласта реальности, существовавших в одно и то же мгновение.
Не было слышно звона клинка. Не было видно движения руки. Лишь тихий, печальный шелест ласточкиных крыльев, коснувшихся водной глади на закате.
Секретный меч. Цубамэ Гаэши.
Три одновременных диагональных разреза соткались из абсолютной пустоты. Первый удар перерубил тонкое лезвие Рюле Брейкера, разнеся концептуальный кинжал на сверкающие стеклянные осколки. Второй удар рассек сухожилия на запястье Медеи, заставив ее выронить обломок рукояти. А третий... третий удар ювелирно, с точностью до миллиметра, срезал завязки ее капюшона, оставив на бледной девичьей щеке лишь тонкую, не кровоточащую царапину.
Кастер отшатнулась, рухнув на колени рядом с Кузуки.
Ее капюшон упал на плечи. Длинные синие волосы разметались по камням, открывая красивое, искаженное невыносимым горем лицо женщины, чьи остроконечные уши мелко дрожали от бессилия. Она прижала к груди окровавленную голову Кузуки, закрывая его своим телом, и подняла полные слез глаза на стоящих перед ней победителей.
Перед ней, плавно опуская двухметровую катану в ножны с сухим, щелкающим звуком, застыл Сасаки Коджиро.
– Ласточка поймана, – негромко произнес самурай, бросив мимолетный взгляд на обломки кинжала под ногами. – Простите за резкость, бывшая госпожа. Но этот юноша платит за постой куда щедрее, чем вы.
Во дворе воцарилась звенящая, давящая тишина.
Генри щелкнул затвором пустого Томпсона, с легким вздохом опустил горячий ствол к ноге и достал из кармана зажигалку. Чиркнул кремень. Огонек осветил его лицо — осунувшееся, перепачканное пороховой гарью и каменной крошкой, но совершенно спокойное.
Он затянулся ментоловым дымом, выпустил струю в серое предрассветное небо и посмотрел на сжавшуюся на земле пару.
– Знаешь, Медея, – тихо заговорил парень, стряхивая пепел на снег, – твоя следующая фраза должна была быть: «Добейте нас, чего вы ждете?». Но я не стану этого делать.
Кастер вздрогнула. Ее пальцы судорожно вцепились в пиджак Кузуки:
– Что?.. Ты... ты пощадишь нас? После всего, что я сделала?
– Я сын Эмии Кирицуги, – Генри скривил губы в горькой усмешке. – Мой старик убил бы вас обоих не задумываясь. Он пустил бы пулю в затылок твоему учителю, пока тот спал, а тебя сжег бы вместе с этим храмом, чтобы сэкономить патроны. Но я не Кирицугу. И уж тем более я не этот наивный рыжий дурак Широ, который пытается спасти даже тех, кто плюет ему в лицо.
Юноша подошел ближе, опустился на корточки перед ведьмой и заглянул ей прямо в глаза:
– Кузуки будет жить. Пули не задели жизненно важных органов, а адамантит я нейтрализую через минуту. Твои Цепи истощены, барьер горы Рюдоджи пал, а твой кинжал превратился в мусор. Вы проиграли эту войну, Медея. Полностью. Безоговорочно.
– Зачем?.. – прошептала колдунья, и слезы покатились по ее щекам, смывая следы копоти. – Зачем оставлять жизнь сломанным марионеткам?
– Потому что вы любите друг друга, – раздался позади них ледяной, величественный голос.
Моргана ле Фэй подошла к ним бесшумно, словно сама ночная тень.
Ее лазурные глаза смотрели на скорбящую греческую царевну без презрения, но с тяжелым, многовековым пониманием правительницы, потерявшей всё, что ей было дорого.
– Ты натворила много глупостей, женщина из Колхиды, – произнесла Зимняя Королева, опуская навершие своего темного посоха на плиты двора. – Ты пыталась утопить город в крови ради призрака своего счастья. Но ты прикрыла собой смертного, когда клинок коснулся твоего горла. В тебе еще осталась гордость женщины, если не королевы.
Моргана перевела взгляд на Генри:
– Муж мой. Каково твое решение?
– Простое, как автомат Калашникова, – Генри поднялся на ноги, забросив остывающий Томпсон на ремне за спину. – Медея добровольно расторгает контракт с этим миром и уходит обратно в Трон Героев, пока скверна Грааля не добралась до ее сущности. Без боли, с честью побежденного мага. А Кузуки... Кузуки Селла заберет в наш замок. Мы соберем его кости заново, сотрем память о магии и Войне Грааля, выправим ему новые документы и отправим на тихую пенсию куда-нибудь на Хоккайдо. Без убийств, без грязи, без мести.
Кастер замерла. Ее дыхание перехватило. Она посмотрела на неподвижное, бледное лицо Кузуки, лежащего у нее на коленях, затем на Генри:
– Ты... ты правда спасешь его? Дашь ему жить нормальной жизнью?
– Слово Айнцберна, скрепленное печатью Зимнего Престола, – Генри протянул ей руку. – Твоя следующая фраза, Медея: «Я согласна. Позаботься о нем».
Колхидская волшебница закрыла глаза. Горькая, но светлая улыбка коснулась ее искусанных губ:
– Я согласна... Позаботься о нем, Генри фон Айнцберн.
Тело Кастер начало медленно таять, распадаясь на мириады мягких, золотистых искр.
Ее пальцы в последний раз коснулись щеки Кузуки, погладив короткие седеющие волосы мужчины, а затем фигура ведьмы окончательно растворилась в утреннем воздухе, оставив после себя лишь легкий аромат цветущего тимьяна и морского бриза далекого Эгейского моря.
Генри молча смотрел на пустое место, где только что сидела Слуга.
Затем он повернулся к воротам храма, откуда доносился топот торопливых шагов.
На площадь тяжело дыша ввалились Сейбер и Широ, за которыми спешили Рин и Арчер. Король Рыцарей сжимала в руках обнаженный невидимый меч, готовая к жестокой сече, но при виде развороченного двора, заваленного гильзами крупного калибра, лежащего без сознания учителя и Коджиро, мирно облокотившегося на балюстраду, ее челюсть медленно поползла вниз.
– Что... ЧТО ЗДЕСЬ СЛУЧИЛОСЬ?! – заверещала Рин, оглядывая сотни пустых гильз с гравировкой Айнцбернов. – Генри! Ты... ты расстрелял верховную волшебницу Эпохи Богов из бандитского пулемета времен Аль Капоне?!
– Твоя следующая фраза, Тосака: «Это же прямое нарушение всех мыслимых законов секретности Часовой Башни!» – ухмыльнулся Генри, картинно сдувая воображаемый дымок со ствола Томпсона.
Рин задохнулась, ее лицо покраснело до цвета спелого томата:
– Это же прямое нарушение всех мыслимых... ДА ПРЕКРАТИ ТЫ ЭТО ДЕЛАТЬ, ЧЕРТОВ ТЫ НЕМЕЦКИЙ ГАНГСТЕР!
Широ подошел к лежащему Кузуки, опустился на колено и проверил пульс учителя:
– Он живой... Генри, это же наш школьный учитель истории! Как он...
– Меньше знаешь — крепче спишь, рыжик, – Генри похлопал сводного брата по плечу. – Учитель просто переутомился на проверке тетрадей. Селла упакует его в багажник и отвезет в наш санаторий.
Генри повернулся к Сейбер:
– Ну что, Король Рыцарей? Дорога свободна. Кастер ушла, Ассасин теперь работает на мою контору, а алтарь ждет генеральной уборки.
Артурия медленно опустила меч. Ее изумрудные глаза были прикованы к Сасаки Коджиро, который вежливо приподнял невидимую шляпу в шутовском поклоне:
– Рад снова приветствовать вас, благородная дама. Кажется, судьба подарила нам шанс завершить наш поединок чуть позже, в более спокойной обстановке. Без летающих саней и града свинца.
Сейбер вздохнула, покачав головой:
– Мастер фон Айнцберн... Ваши методы по-прежнему ужасают меня. Но результаты... результаты неоспоримы.
– То-то же, – Генри самодовольно подбоченился.
– Не зазнавайся, муж мой, – раздался холодный, но на удивление мягкий голос Морганы.
Королева фей подошла к Генри вплотную. Она достала из складок платья тонкий шелковый платок и с подчеркнутой, почти интимной медлительностью стерла пятно пороховой копоти с его правой щеки.
Ее лазурные глаза заглянули ему в самую душу:
– Ты победил их не оружием, Генри. Ты победил их тем, что отказался