Гнев
Безмолвие в чертогах тени
Прошел месяц с той ночи, когда мой мир перевернулся, а стены нашего дома перестали быть крепостью, превратившись в клетку. Месяц с тех пор, как Юки — мой старший сын, моя плоть и кровь — низверг меня с пьедестала Теневого Монарха и установил свои правила.
Я сидел в кресле в гостиной, глядя на то место, где когда-то висел наш семейный портрет. Теперь там была пустота, как и во всем этом доме. Юки лишил нас всего: доступа к счетам, влияния в Ассоциации, но самое главное — он лишил нас иллюзий. Он систематически разрушал всё, что мы строили годами, заменяя это своей холодной, расчетливой волей.
Хэ Ин сидела на диване напротив. За этот месяц она похудела, под глазами залегли глубокие тени. Она больше не была той блистательной охотницей S-ранга, женой величайшего героя. Она была сломленной женщиной, которая каждое утро просыпалась в страхе перед собственным сыном.
– Джинву, мы должны что-то сделать, – прошептала она, и её голос дрогнул. – Сухо... он сегодня снова вернулся из школы в слезах. Его одноклассники... они смеются над ним. Они знают, что у него больше нет охраны, что он теперь «никто».
Я посмотрел на неё, чувствуя, как внутри шевелится остаток прежней силы, подавленный волей Юки. Мой сын не просто заблокировал мои способности — он словно наложил печать на саму мою суть. Я чувствовал своих теневых солдат, они были где-то рядом, в пространстве между мирами, но они больше не слышали моего зова. Они присягнули новому господину.
– Что ты хочешь, чтобы я сделал, Хэ Ин? – спросил я, и мой голос показался мне чужим, лишенным прежней уверенности. – Юки контролирует каждый наш шаг. Каждое наше слово.
В этот момент в дверях гостиной появился Сухо. Его вид вызывал жалость: мятая школьная форма, растрепанные черные волосы, глаза, покрасневшие от слез. Он больше не был «золотым мальчиком». Он был омегой, лишенным защиты, брошенным в мир, к которому его никогда не готовили.
– Мама, я больше не пойду туда! – выкрикнул Сухо, бросаясь к Хэ Ин. – Они толкнули меня в коридоре! Сказали, что я просто подстилка, которая возомнила себя принцем! Скажи отцу, пусть он вернет мне Иггриса! Пусть он убьет их всех!
Хэ Ин тут же обняла его, прижимая к себе, и её глаза наполнились привычными слезами жалости.
– Тише, милый, тише... Мы что-нибудь придумаем...
– Ничего вы не придумаете, – раздался холодный, глубокий голос, от которого по моей спине пробежал мороз.
Юки стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. На нем был дорогой черный костюм, идеально подчеркивающий его рост и широкие плечи. Взъерошенные черные волосы с выбритыми висками, небесно-голубые глаза, светящиеся ледяным спокойствием, и этот вечный пирсинг, который теперь казался знаком его власти. Он выглядел как истинный правитель, в то время как мы трое напоминали жалких просителей.
– Юки, пожалуйста... – Хэ Ин подняла на него взгляд, полный мольбы.
Сын медленно прошел в центр комнаты. Его аура давила на нас, заставляя воздух сгущаться.
– Хэ Ин, сними уже розовые очки с глаз, – произнес он, глядя на мать сверху вниз. – Твои жалкие слезы не помогут. Ты сама вырастила это ничтожество, потакая каждой его лжи. Теперь ты плачешь, потому что реальность оказалась кусачей?
Он перевел взгляд на меня.
– Джинву, хватит ходить тенью самого себя, на это смотреть тошно. Ты великий охотник или побитая собака? Твое молчаливое смирение раздражает меня больше, чем истерики матери.
Я сжал подлокотники кресла, чувствуя, как гнев борется со страхом.
– Ты забрал у нас всё, Юки. Чего ты еще хочешь?
– Я хочу, чтобы вы стали людьми, а не памятниками самим себе, – отрезал он.
Затем Юки повернулся к Сухо, который всё еще прятался за спиной матери.
– А ты, Сухо, – голос Юки стал тише, и от этой тишины стало по-настоящему страшно. – Прекрати этот цирк. Прекрати ныть и жаловаться на одноклассников. Ты сам виноват в том, что тебя не уважают. Ты привык, что за тебя всё решают тени. Теперь теней нет. Есть только ты.
Сухо всхлипнул, пытаясь что-то возразить, но Юки перебил его, сделав шаг вперед.
– Слушай меня внимательно, «золотой мальчик». Если я еще раз услышу, что ты жалуешься матери или пытаешься манипулировать отцом, мои слова станут реальностью.
Юки наклонился к брату, и в его голубых глазах вспыхнуло нечто первобытное, жестокое.
– Я просто сдам тебя в бордель для альф низшего ранга, – проговорил он медленно, чеканя каждое слово. – Там тебе быстро объяснят, чего стоит омега без зубов и без защиты. Ты хочешь внимания? Там ты получишь его сполна. И поверь, отец не сможет тебя оттуда вытащить. Никто не сможет.
Сухо побледнел так, что стал похож на мертвеца. Его челюсть задрожала, он не мог вымолвить ни слова, парализованный ужасом. Даже Хэ Ин замерла, не смея дышать.
– Ты... ты не можешь так поступить, – выдавил я, поднимаясь с кресла. – Он твой брат.
Юки выпрямился и посмотрел на меня с нескрываемым презрением.
– Брат? Брат — это тот, кто стоит плечом к плечу. Тот, кто верен. А это, – он указал на Сухо, – паразит. И если паразит не приносит пользы, его либо выбрасывают, либо используют по назначению.
Он прошел к бару, налил себе стакан воды и выпил его залпом, не сводя с нас глаз.
– С завтрашнего дня Сухо будет подрабатывать после школы. В одном из моих филиалов. Уборщиком.
– Юки! – вскрикнула Хэ Ин. – Он же омега! Он не может заниматься таким трудом!
– Может и будет, – отрезал сын. – Чтобы он узнал цену каждой копейки, которую ты на него тратила. Чтобы он научился смотреть людям в глаза, а не в кошелек.
Он поставил стакан на стол с глухим стуком.
– И если я узнаю, что ты, мама, даешь ему деньги втайне от меня... ты последуешь за ним. Я лишу тебя статуса жены Монарха и отправлю жить в трущобы, которые ты так старательно не замечала из окна своего лимузина.
Юки направился к выходу, но у самых дверей остановился и обернулся.
– Ах да, отец. Завтра приедет Иггрис. Он теперь подчиняется мне напрямую. Он будет следить за порядком в доме. Не пытайся с ним заговорить. Для него ты теперь — просто гражданский под моей опекой.
Дверь за ним закрылась, оставив нас в тяжелой, удушливой тишине. Сухо сполз на пол, закрыв лицо руками и беззвучно содрогаясь. Хэ Ин смотрела в пустоту, её губы беззвучно шевелились, словно она читала молитву.
Я подошел к окну и посмотрел на ночной Сеул. Огни города мерцали, как далекие звезды. Где-то там, в темноте, Юки строил свою империю, холодную и беспощадную.
Я коснулся своего плеча, где под тканью рубашки скрывался шрам от его пули. Раньше я думал, что я — вершина эволюции, что моя сила абсолютна. Но Юки доказал обратное. Он не просто стал сильнее — он стал другим. Он был эволюцией тени, её истинным воплощением, не знающим жалости и сомнений.
– Джинву... – позвала Хэ Ин, её голос был едва слышен. – Что нам делать? Мы ведь теряем его... мы теряем их обоих.
Я не обернулся. Я знал ответ, но он мне не нравился.
– Мы их уже потеряли, Хэ Ин. Юки прав. Мы жили в сказке, которую сами себе сочинили. Теперь пришло время платить по счетам.
Я чувствовал, как где-то глубоко внутри меня Иггрис — мой верный рыцарь, мой друг — склоняет голову перед Юки. Это было не предательство. Это был естественный порядок вещей. Тени всегда следуют за сильнейшим.
А сильнейшим в этом доме теперь был мой сын.
– Сухо, – позвал я, не оборачиваясь. – Иди спать. Завтра у тебя тяжелый день.
Младший сын ничего не ответил. Я слышал, как он поднялся и, спотыкаясь, вышел из комнаты. Хэ Ин последовала за ним, вероятно, чтобы снова попытаться утешить его, вопреки запретам Юки.
Я остался один. В тишине гостиной я вдруг понял: Юки не просто наказывает нас. Он заставляет нас переродиться. Он выжигает из нас слабость, как хирург вырезает опухоль. Но выживем ли мы после такой операции?
Я закрыл глаза и попытался вызвать хотя бы одну тень. Ничего. Только холод и пустота.
Юки был идеальным альфой. Идеальным наследником. И, возможно, самым страшным Монархом, которого когда-либо знала эта земля. Потому что в отличие от меня, он не боялся быть чудовищем ради того, что считал правильным.
Ночь тянулась бесконечно долго, и в каждом шорохе дома мне слышался хриплый, властный голос моего сына, обещающий нам новую, суровую жизнь. Жизнь, в которой больше не было места для «золотых мальчиков» и розовых очков. Только для теней и правды, какой бы горькой она ни была.