← Назад к обзору

Гнев жены

Стеклянная маска Монарха

Прогулка в парке стала для меня самым тяжелым испытанием за всю жизнь. Даже в битве с монархами, когда само мое существование висело на волоске, я не чувствовал такой удушающей беспомощности. Я шел по залитым солнцем аллеям, чувствуя на себе тысячи взглядов. Люди вокруг не просто смотрели — они судили.

– Смотри, это он... Сон Джинву, – доносился шепот, который мой обостренный слух ловил вопреки желанию. – Как он может так спокойно улыбаться после того, что натворил?

– Бедная Юми, – вторила другая женщина, прижимая к себе ребенка. – Посмотри, какая она бледная. Словно фарфоровая статуэтка, которая вот-вот разобьется. Она держится только ради сына.

Я сжимал руку Юми. Ее ладонь была холодной, как лед, и совершенно безжизненной. Она не сжимала мои пальцы в ответ, просто позволяла им быть рядом, словно я был неприятным, но необходимым аксессуаром. На ее лице застыла вежливая, едва заметная улыбка — маска идеальной жены, которую она надела для публики. Но в глазах, когда она смотрела на меня, не было ничего, кроме бездонной, выжигающей пустоты.

Алекс бегал по траве, смеясь и указывая пальчиком на бабочек. Он был единственным живым и искренним существом в этом театре абсурда. Глядя на него, я чувствовал, как в груди ворочается глухая, тупая боль. Я предал этого ребенка. Я осквернил дом, в котором он должен был расти в любви и безопасности.

Вечером, когда мы вернулись, тишина в квартире стала почти осязаемой. Юми двигалась как автомат. Она приготовила ужин, расставила тарелки, покормила Алекса. Ни одного лишнего слова. Ни одного взгляда в мою сторону.

– Юми, давай я помогу с посудой, – произнес я, пытаясь разрушить этот вакуум.

– Не стоит, – ответила она, не оборачиваясь. Голос был ровным, лишенным каких-либо интонаций. – Займись ребенком. Ему нужно внимание отца, раз уж ты решил сегодня присутствовать в его жизни.

Каждое ее слово кололо, как ледяная игла. Я послушно ушел в детскую. Мы играли с Алексом, я читал ему сказку, но мои мысли были там, на кухне, где женщина, которую я боготворил и которую так подло предал, методично стирала меня из своей реальности.

Когда сын наконец уснул, я вышел в коридор. Юми уже не было в гостиной. Я услышал шум воды, доносящийся из ванной комнаты.

Я сел на диван, обхватив голову руками. Мои тени, скрытые в углах, молчали. Даже Бер, обычно такой суетливый, не смел подать голоса. Они чувствовали мой позор. Они видели, как их господин, правитель вечности, превратился в жалкое подобие человека.

Прошло полчаса. Час. Вода всё продолжала литься.

Сначала я подумал, что она просто хочет расслабиться. Но время шло, а шум не прекращался. Внезапно меня прошиб холодный пот. Я вспомнил ее взгляд в парке — взгляд человека, который достиг своего предела.

Я подошел к двери ванной и тихо постучал.

– Юми? Ты в порядке?

Тишина. Только бесконечный гул падающей воды.

– Юми, ответь мне, пожалуйста.

Снова ничего. Мое сердце забилось в бешеном ритме. Я не хотел нарушать ее пространство, не хотел злить ее еще больше, но инстинкты охотника кричали об опасности.

– Юми, я вхожу!

Я нажал на ручку, и, к моему удивлению, дверь оказалась не заперта. Видимо, ей было уже всё равно.

То, что я увидел, заставило мой мир окончательно рухнуть.

Ванная комната была наполнена паром. Вода из душа с силой хлестала вниз, но Юми не стояла под ней. Она сидела на холодном кафельном полу, прямо в одежде, прижав колени к груди. Ее плечи сотрясались в беззвучных, надрывных рыданиях.

Она не заметила моего появления. Она была слишком глубоко в своем аду.

– Юми... – выдохнул я, делая шаг к ней.

В этот момент ее сдержанность окончательно лопнула. Она закричала. Это не был крик ярости, это был вой раненого зверя, у которого отняли всё. Она била кулаками по кафелю, не обращая внимания на боль, и рыдала так, будто из нее вырывали душу по кускам.

– Уходи! – захлебываясь слезами, прохрипела она. – Уходи, ненавижу тебя! Ненавижу!

Я опустился на колени прямо в лужу воды, пытаясь дотянуться до нее.

– Прости меня... Боже, Юми, прости...

– Зачем?! – она вскинула голову, ее небесно-голубые глаза были красными от слез, волосы прилипли к лицу, а фарфоровая кожа побледнела до синевы. – Зачем ты это сделал? Я же любила тебя! Я была с тобой, когда ты был никем! Я ждала тебя из каждой чертовой дыры, в которую ты лез! Я отдала тебе всё!

Она вцепилась в мою рубашку — ту самую синюю рубашку, которую заставила надеть.

– Ты хоть понимаешь, что ты убил во мне? Ты думаешь, эти видео, эти деньги, этот раздел имущества — это то, чего я хотела? Я хотела мужа! Я хотела отца для своего сына! А ты променял нас на... на это?

Ее голос сорвался на шепот, полный такого отчаяния, что я почувствовал, как у меня самого подступают слезы — впервые за многие годы.

– Она ведь даже не знает тебя, Джинву, – всхлипнула Юми, сползая обратно на пол. – Она любит Монарха Теней. Его силу. Его славу. А я любила парня, который боялся, что у него не хватит денег на лекарства для мамы. Я любила человека, а не бога.

Я попытался обнять ее, прижать к себе, согреть, но она оттолкнула меня с неожиданной силой.

– Не смей. Не трогай меня этими руками. Я чувствую на тебе ее запах. Я вижу ее на тебе. Каждый раз, когда ты подходишь близко, мне хочется содрать с себя кожу.

Она снова зашлась в плаче, закрыв лицо ладонями. Вода продолжала литься на нее, ледяная и безжалостная, но Юми, кажется, не чувствовала холода. Ее внутренняя стужа была куда сильнее.

– Я хотела умереть, – прошептала она через какое-то время, и эти слова ударили меня сильнее любого меча. – Сегодня в парке, когда я видела, как люди смотрят на нас... Я хотела просто исчезнуть. Чтобы не чувствовать этой грязи. Чтобы не видеть твоего лица.

Я замер, боясь пошевелиться.

– Но Алекс... – она судорожно вздохнула. – Он подошел ко мне, взял за руку и сказал: «Мама, папа улыбается, значит, всё хорошо». И я поняла, что не могу. Не могу оставить его с тобой. Не могу позволить ему вырасти таким же... лжецом.

– Юми, я исправлю это, клянусь, – мой голос дрожал. – Я уйду из гильдии, я брошу всё, мы уедем, куда ты захочешь...

– Ты ничего не исправишь, Джинву, – она подняла на меня тяжелый, изможденный взгляд. – Разбитую чашку можно склеить, но из нее всё равно будет течь вода. Ты разрушил фундамент. На чем мы будем строить? На твоем чувстве вины? На моем презрении?

Она попыталась встать, но ноги не слушались ее. Она провела в этой ледяной воде слишком много времени. Я подхватил ее, несмотря на сопротивление. Она была такой легкой, почти невесомой.

– Пусти меня, – слабо проговорила она, но у нее уже не было сил бороться.

Я выключил воду, завернул ее в огромное махровое полотенце и вынес из ванной. Она не сопротивлялась, просто закрыла глаза, и по ее щекам продолжали катиться слезы.

Я уложил ее в постель в гостевой комнате — она ясно дала понять, что в нашу общую спальню я больше не вхожу. Юми свернулась калачиком, дрожа всем телом.

– Уходи, – повторила она, отворачиваясь к стене. – Просто уйди. Я не хочу тебя видеть.

Я стоял в дверях, глядя на ее хрупкую фигуру. На запястье, высунувшемся из-под полотенца, была видна татуировка персика. Красивая, нежная... и теперь безнадежно испорченная тенью моего предательства.

– Я буду в гостиной, если я понадоблюсь, – тихо сказал я.

Она ничего не ответила.

В ту ночь я не спал. Я сидел в темноте, слушая тишину дома, который когда-то был полон смеха. Я осознал, что Юми права. Я могу победить любого врага, могу воскрешать мертвых, могу менять ландшафты миров. Но я не могу вернуть свет в ее глаза.

Я создал для нее клетку из своих грехов, но не заметил, как сам оказался в ней. И самым страшным наказанием было не общественное порицание, не гнев родителей и не крах карьеры.

Самым страшным было знать, что женщина, которая была моей душой, теперь предпочитает ледяной душ и обморок на кафельном полу моему присутствию.

Я посмотрел на свои руки в лунном свете. Руки Монарха. Руки предателя.

– Что же я наделал... – прошептал я в пустоту, но тени лишь молча качнулись в ответ.

Впереди был новый день, где мне снова нужно было надевать синюю рубашку и фальшиво улыбаться. Но сегодня, слушая приглушенные всхлипы за стеной, я понял: моя настоящая битва только начинается. И в этой битве у меня нет армии. Только разбитое сердце женщины, которую я потерял, имея всё золото мира.