← Назад к обзору

Госпожа века

Слезы и сталь

Стамбул замер в ожидании вестей с полей сражений, но внутри Топкапы тишина была обманчивой. С тех пор как Сулейман покинул столицу, гарем превратился в поле боя, где вместо мечей использовали слова, а вместо щитов — происхождение. Валиде Хафса-султан, уставшая от бесконечных жалоб и дерзости рыжеволосой славянки, приняла решение.

– Мое терпение не безгранично, Дайе, – произнесла Валиде, мерно перебирая четки в своих покоях. – Хюррем забыла свое место. Она сеет раздор среди наложниц, она смеет перечить Махидевран, которая носит под сердцем наследника. В отсутствие Повелителя я здесь закон. Приготовь карету. Завтра же, на рассвете, Хюррем отправят в Старый дворец. Пусть там кричит свои песни ветру.

Дайе-калфа склонила голову, не смея возражать. Она знала, что Хюррем перешла черту, когда во время обеда открыто высмеяла происхождение Махидевран, назвав ее «черкесской пешкой, чье время истекло».

Махидевран, узнав о решении Валиде, впервые за долгое время вздохнула спокойно. Ее беременность протекала тяжело — мучил токсикоз, а по ночам ныла спина, но осознание того, что соперница исчезнет с ее глаз, придавало ей сил.

– Гюльшах, собери лучшие ткани, – распорядилась Махидевран, поглаживая свой округлившийся живот. – Мы должны отпраздновать этот день. Валиде-султан наконец-то увидела истинное лицо этой ведьмы. Без Сулеймана она — ничто. Всего лишь рабыня, которую выбросят за ворота.

Утро выдалось туманным. Хюррем, которую стража уже готова была вывести под локти, стояла посреди гарема, бледная, но с высоко поднятой головой. Девушки-наложницы шептались, прикрывая рты ладонями, а Сюмбюль-ага нервно поправлял пояс.

– Поторопись, Хюррем-хатун, – пропищал евнух. – Карета не будет ждать. В Старом дворце у тебя будет много времени, чтобы подумать о своем поведении.

Хюррем вдруг пошатнулась. Ее лицо стало землистого цвета, и она тяжело опустилась на пол, зажимая рот рукой.

– Что за комедия? – Махидевран вышла на балкон, наблюдая за сценой сверху. – Ты думаешь, что твои притворные обмороки помогут тебе остаться? Уводите ее немедленно!

– Стойте! – Хюррем вскинула руку, и в ее глазах, полных слез, внезапно вспыхнул торжествующий огонь. – Вы не можете меня выслать. Никто не может!

– Это еще почему? – Валиде-султан медленно вышла вслед за Махидевран, ее взгляд был суров.

– Потому что я ношу в себе частицу Повелителя, – выдохнула Хюррем, и по гарему пронесся вздох. – Я беременна, Валиде. Если вы отправите меня в холодные стены Старого дворца и с ребенком что-то случится... как вы посмотрите в глаза Сулейману, когда он вернется с победой?

Махидевран почувствовала, как у нее подкосились ноги. Она вцепилась в перила, глядя на Хюррем с нескрываемым ужасом. Это было невозможно. Это было несправедливо.

– Лекаря! – властно приказала Валиде. – Немедленно ведите главную акушерку! Если ты лжешь, Хюррем, я лично прослежу, чтобы твое наказание стало уроком для всех.

Проверка длилась вечность. Махидевран сидела в своих покоях, сжимая в руках четки так сильно, что косточки пальцев побелели. Когда в дверь вошла Гюльшах, ее лицо сказало всё раньше слов.

– Это правда, госпожа... Срок небольшой, но лекари подтвердили. Валиде отменила приказ о высылке. Хюррем выделяют отдельные покои и слуг. Она смеется, госпожа. Смеется на весь гарем, называя себя будущей Валиде.

Махидевран закрыла глаза. Гнев, чистый и холодный, вытеснил страх.

– Пусть смеется, – тихо произнесла она. – Она думает, что ребенок — это ее спасение. Но она не понимает, что теперь она стала для меня вдвое опаснее. Я не позволю ее отродью встать на пути моего Мустафы.

Прошли месяцы. Топкапы наполнился ожиданием. Сулейман присылал гонцов с фронта — Вена была в осаде, османские пушки гремели, сотрясая Европу. Но в гареме гремели свои грозы.

Махидевран подошла к своему сроку первой. Той ночью небо над Стамбулом разверзлось проливным дождем. Крики боли смешивались с раскатами грома. Валиде-султан не отходила от дверей покоев, читая молитвы.

– О Аллах, сохрани мою розу и ее дитя, – шептала Хафса-султан.

Когда на рассвете двери распахнулись, акушерка вышла с лицом, на котором отражалось смятение и радость одновременно.

– Госпожа... Радостная весть! Махидевран-султан родила двоих!

Валиде замерла.

– Двоих?

– Шехзаде и султаншу, – поклонилась женщина. – Крепкий мальчик и прекрасная девочка, словно две звезды на небе.

Махидевран, изможденная, но светящаяся странным, почти неземным светом, лежала на подушках. Когда ей в руки вложили два свертка, она почувствовала, что теперь ее власть абсолютна.

– Мой Ахмед... – прошептала она, целуя лобик сына. – Моя Разие...

Мустафа, которому позволили войти, с любопытством рассматривал брата и сестру.

– Мама, теперь нас много, – сказал он серьезно. – Я буду их защищать.

– Да, мой лев, – ответила Махидевран, глядя в окно, за которым тучи начали рассеиваться. – Теперь нас никто не сломит.

Хюррем, чей живот уже заметно округлился, узнав о двойне, пришла в ярость. Она разбила в своих покоях всё зеркала.

– Двое! – кричала она Марии. – Она родила еще одного наследника и дочь! Сулейман будет носить ее на руках!

– Тише, Хюррем, – умоляла подруга. – Тебе нельзя волноваться, подумай о своем ребенке.

– Я думаю о нем! – Хюррем схватилась за живот. – Мой сын будет сильнее их всех. Он будет единственным, кто по-настоящему дорог султану. Махидевран взяла числом, но я возьму любовью.

Прошло еще несколько недель. Султан Сулейман возвращался в столицу. Вена не пала окончательно, но поход был признан великой победой — империя расширила свои границы, а европейские монархи дрожали при одном упоминании имени падишаха.

Весь Стамбул вышел встречать своего героя. Пушки палили с берегов Босфора, ковры устилали путь коня султана. Сулейман, загорелый, с окрепшими чертами лица и новой мудростью в глазах, въехал во двор Топкапы.

Первым делом он направился к Валиде. После долгих приветствий и поцелуев рук матери, он обернулся к Махидевран, которая стояла рядом, окруженная детьми.

– Сулейман, мой повелитель, – она склонилась в глубоком поклоне, сияя красотой. – Твое возвращение — самый светлый праздник.

Султан подошел к ней, поднял и долго смотрел в глаза.

– Ты совершила чудо, Махидевран. Ибрагим писал мне о рождении Ахмеда и Разие. Моя семья растет, и мое сердце наполняется гордостью.

Он взял на руки маленького Ахмеда, а затем поцеловал крохотную ручку Разие. Мустафа гордо стоял рядом, держась за рукоять игрушечного меча. В этот момент они казались идеальной семьей, нерушимым оплотом династии.

Но в конце живого коридора, у самой двери, стояла Хюррем. Она была в простом, но изысканном наряде, который подчеркивал ее тяжелую беременность. Она не кланялась так низко, как другие. Она просто смотрела на него — призывно, жадно, со всей страстью, на которую была способна.

Сулейман передал детей кормилицам и медленно пошел к ней. Махидевран почувствовала, как холодная змея ревности снова сжала ее сердце. Она только что подарила ему двоих детей, она была его опорой все эти месяцы — и всё же его взгляд снова искал ту, другую.

– Хюррем, – произнес султан, остановившись перед ней.

– Сулейман... – она сделала шаг навстречу, и ее голос дрогнул. – Я считала дни. Я считала каждый твой вздох на этой войне. Наш ребенок толкался каждый раз, когда я слышала вести о твоих победах. Он ждал отца.

Султан положил ладонь на ее живот. В его глазах вспыхнуло то самое пламя, которое Махидевран так надеялась потушить.

– Ты выстояла, – тихо сказал он. – Валиде писала мне, что хотела отослать тебя, но ты осталась.

– Я никогда не оставлю тебя, – прошептала Хюррем, бросая на Махидевран короткий, ядовитый взгляд. – Даже если весь мир будет против меня.

Вечером в честь возвращения падишаха был устроен грандиозный пир. Махидевран сидела по левую руку от султана, чувствуя себя законной королевой. Ее дети были признаны, ее положение было как никогда крепким. Но она видела, как Сулейман то и дело отвлекается на Хюррем, которая сидела среди наложниц, но вела себя так, будто зал принадлежал ей одной.

После пира, когда музыка стихла, Махидевран зашла в покои султана. Она принесла ему целебный отвар, который он любил.

– Сулейман, ты устал с дороги, – сказала она, мягко массируя его плечи. – Завтра будет тяжелый день, приемы послов, совет Дивана...

– Ты всегда заботишься о моем покое, Гюльбахар, – он накрыл ее руку своей. – Я ценю это. Твоя преданность — мой якорь.

– Я лишь хочу, чтобы наши дети росли в мире, – она присела у его ног. – Мустафа уже учится наукам, Ахмед растет крепким... Но я боюсь, Сулейман.

– Чего ты боишься в моем дворце?

– Я боюсь того хаоса, который приносит Хюррем. Она не знает границ. Она не уважает Валиде. Она считает, что правила созданы не для нее. Ее беременность — это благословение, но ее нрав — это проклятие для гарема.

Сулейман вздохнул и откинулся на подушки.

– Она другая, Махидевран. В ней есть сила, которой нет в других. Но не бойся. Никто не потеснит тебя и твоих детей. Ты — мать моих старших наследников. Твое место священно.

Махидевран улыбнулась, но в глубине души она знала: Сулейман лжет сам себе. Он не мог контролировать то чувство, которое вызывала у него Хюррем.

В ту же ночь Хюррем сидела на террасе своих новых покоев. К ней зашел Сюмбюль-ага, который теперь старался быть к ней как можно ближе, чуя перемену ветра.

– Госпожа, Повелитель оставил Махидевран-султан и сейчас находится в своих покоях один.

Хюррем поднялась, поправляя шаль.

– Она думает, что дети — это ее победа, Сюмбюль. Она думает, что количество перевесит качество. Но Сулейман — это огонь. А огню не нужны якоря. Огню нужно топливо.

Она направилась к золотому пути. Стража у дверей султана не посмела ее остановить — приказ падишаха был ясен: Хюррем может приходить, когда пожелает.

Она вошла тихо, как тень. Сулейман стоял у окна, глядя на ночной Босфор.

– Ты не спишь, Сулейман? – прошептала она, подходя со спины и обнимая его.

Он обернулся, и в его взгляде она увидела то, чего не было, когда он смотрел на Махидевран — жажду.

– Я ждал тебя, – признался он.

– Махидевран родила тебе двоих, – Хюррем прижалась к его груди. – Она прекрасна, она верна. Почему же ты ждал меня?

Сулейман взял ее лицо в ладони, вглядываясь в черты, которые снились ему в палатках под Веной.

– Потому что она — мой покой, Хюррем. А ты — моя жизнь. Без покоя можно существовать, но без жизни — нет.

В ту ночь Махидевран не спала. Она стояла у колыбели Ахмеда и Разие, слушая тишину дворца. Она знала, где сейчас находится ее муж. Она знала, что Хюррем снова победила в этой битве за ночь. Но война за будущее только начиналась.

– Пусть, – шептала Махидевран, поправляя одеяльце сына. – Пусть она берет его ночи. Я заберу его дни. Я заберу его империю для своих сыновей. У нее есть страсть, но у меня есть время. А время в Топкапы — самый мудрый союзник.

Она посмотрела на свои руки, украшенные кольцами. Теперь она была не просто Розой Гюльбахар. Она была матерью троих детей султана. И если Хюррем хотела стать бурей, Махидевран была готова стать скалой, о которую эта буря разобьется.

На рассвете Сулейман вышел на балкон. Стамбул просыпался. Он чувствовал себя на вершине мира — великий завоеватель, отец четверых детей, любимый двумя самыми необыкновенными женщинами империи. Он еще не знал, что эта любовь станет его самым тяжким испытанием, а борьба между Махидевран и Хюррем оставит на теле империи шрамы, которые не заживут веками.

Борьба за трон продолжалась, и теперь в ней участвовали не только две женщины, но и их дети. И в этой игре, где ставкой была жизнь, милосердие Махидевран и дерзость Хюррем стали двумя сторонами одной золотой монеты, которой Сулейман расплачивался за свое величие.