← Назад к обзору

Госпожа века

Тень на солнечном диске

Дворец Топкапы напоминал растревоженный улей, где каждый шорох за занавесками мог означать либо рождение новой надежды, либо смертный приговор. После возвращения Сулеймана из похода равновесие в гареме стало хрупким, как тончайшее венецианское стекло. Махидевран-султан, окруженная своими детьми, казалась незыблемой скалой, но Валиде Хафса-султан, умудренная десятилетиями интриг, видела глубже. Она понимала: пока Сулейман разрывается между спокойной преданностью Махидевран и неистовой страстью Хюррем, порядка в государстве не будет.

– Мужское сердце — это поле битвы, Дайе, – произнесла Валиде, наблюдая из окна, как в саду Мустафа упражняется с деревянным мечом под присмотром Ибрагима. – Если на этом поле сражаются лишь две женщины, они выжгут землю дотла. Нам нужна третья сила. Та, что не будет претендовать на власть, но сможет отвлечь Повелителя от этих бесконечных распрей.

– Кого вы выбрали, госпожа? – тихо спросила Дайе-калфа.

– Айше. Она тиха, как летний вечер, и покорна, как лань. В ней нет яда Хюррем и нет той горделивой холодности, которая иногда проскальзывает у Махидевран. Позови Сюмбюля. Пусть подготовит ее к сегодняшнему вечеру.

В это время в покоях Махидевран царила атмосфера сосредоточенного ожидания. Гюльшах, верная тень своей госпожи, вбежала с последними новостями.

– Госпожа! Валиде-султан посылает к Повелителю Айше-хатун. Весь гарем шепчется, что Хюррем в бешенстве. Она металась по своим покоям, крича, что никто не смеет входить в двери, которые принадлежат ей.

Махидевран медленно отпила щербет, ее лицо оставалось спокойным, хотя в глазах блеснул огонек удовлетворения.

– Валиде мудра, – произнесла она. – Хюррем возомнила себя незаменимой. Она думает, что ее беременность — это охранная грамота, позволяющая ей помыкать всеми. Пусть Айше напомнит ей, что в этом дворце сотни красавиц, и каждая из них готова занять место подле султана.

– А вы, госпожа? – осторожно спросила Гюльшах. – Вас не пугает новая фаворитка?

– Меня? – Махидевран горько усмехнулась. – Я мать троих детей Сулеймана. Мои корни ушли глубоко в землю этой империи. Айше — лишь мимолетная тень. Она нужна, чтобы ослабить Хюррем, а не меня. К тому же, пока Сулейман занят новой игрушкой, он не будет видеть тех слез и той ярости, которыми Хюррем отравляет воздух.

Вечер принес неожиданное затишье. Айше-хатун, окутанная ароматами жасмина, вошла в покои султана. Сулейман, уставший от государственных дел и бесконечных претензий Хюррем, нашел в Айше то, чего ему давно не хватало — абсолютную покорность. Она не задавала вопросов о политике, не требовала клятв верности и не жаловалась на врагов. Она просто была рядом, мягкая и безмолвная.

На следующее утро весть о том, что Айше получила фиолетовый платок и статус фаворитки, разнеслась по гарему молнией. Хюррем, чье время подходило к родам, восприняла это как личное оскорбление.

– Она никто! – кричала Хюррем в своих покоях, отталкивая тарелку с фруктами. – Жалкая рабыня, которую Валиде подложила ему, как кусок хлеба голодному! Гюльнихаль, ты слышишь? Он предал меня!

Гюльнихаль, тихая и преданная подруга Хюррем, еще с Крыма делившая с ней все тяготы, подошла и мягко коснулась ее плеча.

– Александра... Хюррем, успокойся. Тебе нельзя кричать. Ты носишь шехзаде. Повелитель просто отдыхает. Он вернется, как только ты родишь ему сына.

– Он должен быть здесь! – Хюррем схватилась за живот, ее лицо исказилось от внезапной боли. – О Аллах... Гюльнихаль... началось.

Роды Хюррем были долгими и мучительными. В коридорах гарема воцарилась тяжелая тишина. Махидевран сидела в своих покоях, читая молитвы, но в ее сердце не было сострадания. Она знала: если Хюррем родит сына, борьба станет еще ожесточеннее.

В это время Ибрагим-паша, верный соратник султана и тайный враг Хюррем, находился в коридоре, ведущем к покоям Повелителя. Он видел, как Сулейман мечется, ожидая вестей. Ибрагим понимал, что рождение ребенка снова привяжет султана к Хюррем, и решил действовать на опережение.

– Повелитель, – Ибрагим склонился перед Сулейманом. – Ваши покои полны тревоги. Хюррем-хатун в надежных руках лекарей. Вам не стоит изводить себя ожиданием.

– Она страдает, Ибрагим, – глухо произнес Сулейман. – Я слышу ее крики даже здесь.

– Женская доля такова, – мягко ответил паша. – Но посмотрите, гарем полон тех, кто готов утешить ваш взор. Гюльнихаль-хатун, подруга Хюррем, всё это время была рядом с ней. Она очень предана... и, должен заметить, ее красота расцвела в последнее время. Она здесь, принесла вам вести от лекарей.

Ибрагим сделал знак, и из тени вышла Гюльнихаль. Она была напугана, ее глаза блестели от слез за подругу, но в этом страхе и хрупкости было нечто, что заставило Сулеймана остановиться. Она была так похожа на Хюррем своим происхождением, но в ней не было той испепеляющей воли. Она была как отражение Хюррем, но в спокойной воде.

– Гюльнихаль... – произнес султан, вглядываясь в ее лицо. – Как она?

– Трудно, Повелитель, – прошептала девушка, опуская глаза. – Но она сильная. Она справится ради вас.

Сулейман коснулся ее руки, и Гюльнихаль вздрогнула. Ибрагим, стоявший поодаль, едва заметно улыбнулся. Его план был прост и коварен: если Хюррем узнает, что ее единственная подруга была в покоях султана в момент ее мук, это разобьет ее сердце и лишит последней опоры.

В ту же минуту из покоев Хюррем раздался громкий детский плач.

– Родился! – закричал Сюмбюль-ага, выбегая в коридор. – Шехзаде! Хюррем-султан родила крепкого шехзаде!

Сулейман мгновенно забыл о Гюльнихаль и Ибрагиме. Он бросился в покои, где на пропитанных потом простынях лежала изможденная, но торжествующая Хюррем. В ее руках был маленький сверток.

– Мехмед... – прошептал Сулейман, беря сына на руки. – Мой лев, мой Мехмед.

Хюррем улыбалась сквозь слезы, глядя на султана. Она видела в его глазах любовь и гордость, и в этот миг ей казалось, что она победила всех — и Махидевран, и Валиде, и ту новую фаворитку Айше.

Однако праздник длился недолго. Через несколько дней, когда Хюррем начала восстанавливать силы, до нее дошли слухи, которые отравили ее радость.

– О чем они шепчутся, Гюльнихаль? – спросила Хюррем, когда подруга расчесывала ей волосы. – Почему, когда я прохожу мимо, наложницы замолкают и прячут глаза?

Гюльнихаль побледнела, ее руки задрожали.

– Ничего, Хюррем... Просто все обсуждают рождение Мехмеда. Это великое событие.

– Ты лжешь! – Хюррем резко обернулась и схватила подругу за запястье. – Твои глаза бегают. Говори правду!

Гюльнихаль упала на колени, разрыдавшись.

– Прости меня, Хюррем! Я не хотела... Ибрагим-паша приказал мне пойти к Повелителю, чтобы передать вести... А Повелитель... он посмотрел на меня так...

Хюррем почувствовала, как внутри нее всё леденеет. Она поняла всё без слов. Пока она боролась за жизнь их сына, пока она кричала от боли, ее единственная подруга была рядом с ее мужчиной.

– Ты была у него? – голос Хюррем стал пугающе тихим.

– Он позвал меня, Хюррем! Я не могла отказать падишаху! Но ничего не было, клянусь! Он только говорил со мной...

– Вон, – прошипела Хюррем. – Убирайся с моих глаз, пока я не задушила тебя этими самыми волосами.

Когда Гюльнихаль выбежала из покоев, Хюррем вцепилась ногтями в подушки. Ее мир, который она так тщательно строила, снова зашатался. Но теперь враг был не только снаружи, в лице Махидевран. Враг пробрался в самое сердце ее дома.

Махидевран, наблюдавшая за этой драмой со стороны, не скрывала улыбки. Она сидела в саду, качая колыбель Разие, когда к ней подошел Ибрагим.

– Вижу, вы довольны, госпожа, – произнес паша, склонив голову.

– Ты хорошо поработал, Ибрагим, – ответила Махидевран. – Хюррем думала, что рождение сына сделает ее неприкосновенной. Но теперь она знает: предательство может прийти оттуда, откуда его не ждешь. Гюльнихаль стала для нее занозой, которую невозможно вытащить.

– Повелитель действительно заинтересовался ею, – заметил Ибрагим. – В ней есть та кротость, которой нет у Хюррем. К тому же, Айше-хатун всё еще в фаворе у Валиде. Теперь у нашего султана много дорог, и ни одна из них не ведет исключительно к Хюррем.

– Это только начало, – Махидевран поднялась, поправляя накидку. – Хюррем сейчас слаба после родов. Она будет совершать ошибки. Она будет ревновать, кричать и требовать. А Сулейман... Сулейман не любит, когда на него давят. Он будет искать тишины. И он найдет ее либо у меня, либо у этих новых девушек.

Тем временем в покоях султана Сулейман сидел за столом, рассматривая эскиз нового ювелирного украшения. Перед его глазами всплывали лица женщин, окружавших его. Махидевран — его верная гавань, мать его первенца. Хюррем — его страсть, его огонь, подарившая ему Мехмеда. Айше — тихая радость. И Гюльнихаль... в ее глазах он увидел нечто такое, что напомнило ему о временах в Манисе, когда жизнь была проще.

Дверь тихо открылась, и вошла Валиде-султан.

– Сулейман, мой лев, – она подошла к сыну. – Ты выглядишь озабоченным. Рождение Мехмеда должно было принести тебе радость.

– Оно и принесло, матушка. Но в гареме снова неспокойно. Хюррем требует, чтобы Гюльнихаль выслали. Она обвиняет ее в предательстве.

– Хюррем не имеет права распоряжаться судьбами наложниц, – холодно отрезала Валиде. – Гюльнихаль — собственность этого дворца, как и все остальные. Если она тебе нравится, она останется. Хюррем должна понять, что ее сын — это дар династии, а не повод для того, чтобы устанавливать свои законы.

– Я не хочу обижать мать своего сына, – вздохнул Сулейман.

– Ты — султан, – напомнила Валиде. – Ты не должен оправдываться перед женщинами. Посмотри на Махидевран. Она приняла рождение Мехмеда с достоинством. Она не устраивает сцен, она занимается детьми. Почему ты требуешь меньше от Хюррем?

Сулейман промолчал. Слова матери попали в цель. Он действительно начал уставать от вечных драм Хюррем.

Через несколько дней в гареме произошло событие, которое окончательно разделило лагеря. Сулейман официально объявил Гюльнихаль своей фавориткой, подарив ей расшитый золотом кафтан. Это был удар в спину Хюррем, нанесенный руками самого султана.

Хюррем стояла на балконе, глядя, как Гюльнихаль переводят в покои для фавориток. Рядом с ней стояла Махидевран.

– Больно, не правда ли? – тихо спросила Махидевран, не глядя на соперницу. – Видеть, как та, кому ты доверяла, занимает твое место.

– Она никогда не займет мое место, – прошипела Хюррем, сжимая кулаки так, что когти впились в ладони. – Она лишь временная замена, пока я восстанавливаюсь.

– Ты так думаешь? – Махидевран повернулась к ней, и в ее глазах Хюррем увидела не ненависть, а нечто худшее — жалость. – Ты пришла сюда и думала, что правила можно переписать. Но правила этого дворца написаны кровью и слезами таких, как ты. Гюльнихаль — это только начало. Сулейман — солнце, Хюррем. А у солнца много планет. Ты была самой яркой, но теперь ты лишь одна из многих.

– Я — мать шехзаде Мехмеда! – выкрикнула Хюррем.

– А я мать шехзаде Мустафы, шехзаде Ахмеда и султанши Разие, – спокойно парировала Махидевран. – И я всё еще здесь. Я пережила твой приход, я переживу и твой закат. Потому что я знаю, как ждать. А ты умеешь только гореть. Но огонь всегда оставляет после себя только пепел.

Махидевран ушла, оставив Хюррем одну. Рыжеволосая султанша чувствовала, как ярость душит ее. Она видела, как Ибрагим-паша внизу, во дворе, о чем-то переговаривается с Гюль-агой, и поняла: это была его игра. Ибрагим, Махидевран, Валиде — все они объединились, чтобы уничтожить ее.

– Вы думаете, что победили, – прошептала Хюррем, глядя на небо. – Вы думаете, что Айше и Гюльнихаль смогут удержать его. Но вы забыли одно. Я не просто огонь. Я — Хюррем. И я выжгу каждого, кто встанет между мной и моим султаном. Даже если мне придется сжечь этот дворец до основания.

Этой ночью Сулейман снова не позвал Хюррем. Он провел вечер с Айше, а позже приказал Гюльнихаль играть ему на лютне. В покоях Махидевран горела свеча — она сидела у колыбели младших детей и впервые за долгое время чувствовала, что ситуация находится под ее контролем.

Она была умнее, чем Хюррем. Она знала, что в гареме побеждает не та, кто громче кричит о любви, а та, кто умеет использовать слабости других. Новая стратегия Махидевран начала приносить плоды: Хюррем была изолирована, ее единственная подруга стала ее соперницей, а султан начал искать утешения у других.

Однако Махидевран знала: Хюррем — раненый зверь, а раненый зверь опасен вдвойне. Битва за Топкапы входила в свою самую темную фазу, где вчерашние друзья становились врагами, а каждое слово могло стать началом конца.

– Гюльшах, – позвала Махидевран свою служанку. – Следи за Гюльнихаль. Она слаба и напугана. Мы должны стать ее «защитниками». Если она будет на нашей стороне, Хюррем останется совсем одна.

– Слушаюсь, госпожа. Вы истинная правительница этого гарема.

Махидевран посмотрела на луну, отражавшуюся в водах Босфора. Она знала, что впереди еще много битв, но сегодня она могла позволить себе улыбнуться. Ее расчет был верен: сердце султана — это крепость, которую нельзя взять штурмом, но можно заставить ее защитников перессориться между собой. И в этой тихой войне Роза Гюльбахар снова начала цвести, расправляя свои шипы.