← Назад к обзору

Госпожа века

Золото и пепел

Стамбул задыхался от летнего зноя, и даже толстые стены Топкапы не приносили желанной прохлады. В гареме царила странная, почти зловещая тишина. Те, кто привык к вечным крикам и бурным сценам Хюррем-султан, теперь недоуменно переглядывались. Рыжеволосая фаворитка, еще недавно метавшая молнии из-за возвышения Гюльнихаль и Айше, внезапно затихла. Она проводила дни в своих покоях, занимаясь маленьким Мехмедом, и выходила лишь для того, чтобы засвидетельствовать почтение Валиде-султан.

Махидевран-султан наблюдала за этой переменой с холодным подозрением. Она сидела на террасе, перебирая четки из черного агата, пока маленькая Разие спала в колыбели под присмотром служанок.

– Гюльшах, – тихо позвала она, не оборачиваясь. – Что говорят на кухне? Неужели эта русская ведьма действительно смирилась со своей участью?

Гюльшах подошла ближе, поправляя накидку на плечах госпожи.

– Говорят, она только молится и читает книги, госпожа. Сюмбюль-ага в растерянности. Она больше не требует украшений, не скандалит из-за очередей в хаммам. Даже когда Гюльнихаль-хатун вчера прошла мимо нее в новых шелках, Хюррем лишь улыбнулась ей и пожелала доброго здравия.

Махидевран нахмурилась.

– Это не к добру, Гюльшах. Хюррем и смирение — вещи несовместимые. Она либо замышляет нечто ужасное, либо... – она замолчала, прикусив губу. – Либо она поняла, что ее прежняя тактика сожгла всё доверие Повелителя.

– Повелитель вчера дважды спрашивал о ней, – шепнула служанка, озираясь. – Но Сюмбюль ответил, что она занята ребенком и не хочет никого беспокоить своим плохим самочувствием.

Махидевран резко встала. Ее шелковое платье цвета морской волны зашуршало по мрамору.

– Она играет в мученицу. Хочет вызвать у него жалость. Но пока она прячется в тени, я буду на свету. Сулейман устал от интриг, Гюльшах. Ему нужно напомнить, что такое настоящая преданность, не требующая криков и доказательств.

Вечером того же дня Махидевран приказала приготовить для султана его любимые блюда из Манисы. Она не стала посылать записок и не просила аудиенции через Сюмбюля. Вместо этого она взяла Мустафу за руку и направилась к покоям Повелителя именно в то время, когда он обычно выходил в сад для вечерних раздумий.

Сулейман стоял у фонтана, наблюдая за тем, как вода дробит отражение луны. Услышав шаги, он обернулся. Его лицо, осунувшееся от бесконечных заседаний Дивана, мгновенно разгладилось при виде сына.

– Мустафа! Мой лев! – Сулейман подхватил мальчика на руки, подбрасывая его в воздух.

– Отец, я сегодня выучил три новых стиха! – гордо заявил Мустафа. – Учитель сказал, что я делаю успехи.

Махидевран склонилась в изящном поклоне, оставаясь на шаг позади, как и подобало верной спутнице.

– Повелитель, – ее голос звучал мягко, как шелк. – Прости, что потревожили твое уединение. Мустафа так скучал по тебе, что никакие игры не могли его отвлечь.

Сулейман посмотрел на нее. В вечернем свете Махидевран выглядела безупречно — спокойная, величественная, с той самой полуулыбкой, которую он полюбил еще в санджаке. В ней не было лихорадочного блеска глаз Хюррем, не было той удушающей страсти, которая в последнее время приносила лишь головную боль.

– Ты никогда не тревожишь меня, Махидевран, – произнес султан, опуская сына на землю. – Садись рядом. Расскажи, как поживают Ахмед и Разие.

Они долго сидели на мраморной скамье. Махидевран не жаловалась на Хюррем, не упоминала Гюльнихаль и не просила новых привилегий. Она рассказывала о первых словах маленького Ахмеда, о том, как Разие похожа на Хафсу-султан, и о том, какие реформы в управлении провинциями обсуждают в народе. Сулейман слушал, и впервые за многие месяцы он чувствовал не напряжение, а глубокое, умиротворяющее доверие.

– Ты стала мудрее, Гюльбахар, – заметил он, касаясь ее руки. – Твои речи теперь не только о доме, но и о государстве.

– Женщина падишаха должна быть его вторым зрением, Сулейман, – ответила она, глядя ему прямо в глаза. – Чтобы видеть то, что скрыто за лестью визирей. Моя жизнь принадлежит тебе, а значит, и мой ум должен служить твоему величию.

Сулейман был тронут. Он привык, что женщины в гареме просят либо золота, либо мести врагам. Махидевран же предлагала ему соратничество.

– Завтра я уезжаю в охотничий домик в Эдирне на несколько дней, – сказал он после недолгого молчания. – Я хочу, чтобы ты и Мустафа поехали со мной. Только мы.

Сердце Махидевран пропустило удар. Это была победа. Полная и безоговорочная.

– Это великая честь для нас, Повелитель.

Когда новость об отъезде Махидевран с султаном достигла покоев Хюррем, та даже не вздрогнула. Она сидела у окна, вышивая золотой нитью на алом бархате.

– Госпожа! – вбежала Мария, теперь звавшаяся Гюльнихаль, чье лицо всё еще хранило следы обиды. – Ты слышала? Повелитель берет Махидевран в Эдирне! Весь гарем смеется над тобой! Говорят, твоя звезда закатилась навсегда!

Хюррем медленно отложила пяльцы и посмотрела на подругу. В ее глазах не было ярости — только холодный, расчетливый блеск.

– Пусть смеются, Гюльнихаль. Глупцы видят только то, что на поверхности. Махидевран думает, что она поймала солнце в свои сети. Но солнце нельзя удержать, его можно только согреть или обжечься о него.

– Но как ты можешь быть такой спокойной? – Гюльнихаль всплеснула руками. – Она будет с ним наедине несколько дней! Она нашепчет ему такое...

– Пусть шепчет, – Хюррем поднялась и подошла к зеркалу. – Сулейман сейчас ищет покоя, потому что я дала ему слишком много огня. Махидевран — это прохладная вода. Но человек не может вечно пить только воду. Ему нужно вино, ему нужен азарт. Пока они будут в Эдирне, он будет наслаждаться тишиной, но очень скоро эта тишина начнет ему казаться скукой.

– Ты думаешь, он заскучает по твоим крикам? – недоверчиво спросила служанка.

– Не по крикам, – Хюррем коснулась своих губ. – По жизни. Махидевран слишком правильная. Она — как старая книга, которую знаешь наизусть. А я — это книга, которую он еще не дочитал. Мое молчание сейчас — это самая громкая речь, которую я когда-либо произносила. Он будет думать: почему она замолчала? Неужели разлюбила? Неужели сдалась? И этот вопрос будет мучить его в Эдирне сильнее, чем все речи Махидевран.

В Эдирне дни текли размеренно. Сулейман охотился, а вечера проводил с Махидевран и Мустафой. Махидевран была само совершенство. Она предугадывала каждое его желание, она была ласкова и внимательна. Но на третий день султан поймал себя на том, что во время ужина он смотрит на пустующее место за столом и вспоминает, как Хюррем однажды рассмеялась над чопорным послом, или как она дерзко спорила с ним о поэзии Физули.

– О чем ты задумался, Сулейман? – мягко спросила Махидевран, подливая ему вина.

– О государстве, Гюльбахар, – ответил он, хотя в мыслях был образ рыжих волос, рассыпанных по подушке. – Путь империи тернист.

– Ты справишься со всем, – она коснулась его плеча. – У тебя есть верные подданные и любящая семья.

Сулейман кивнул, но в этом «ты справишься» ему послышалось нечто слишком предсказуемое. Ему не хватало того безумного «мы покорим этот мир», которое шептала Хюррем.

Вернувшись в Стамбул, Сулейман первым же делом отправился к Валиде.

– Как прошла поездка, мой лев? – Хафса-султан сияла. – Махидевран вернулась такой счастливой.

– Всё было хорошо, матушка. Эдирне прекрасен в это время года.

– Я рада, что ты наконец нашел время для своей семьи. Махидевран — достойная женщина. Она не чета этой... – Валиде осеклась, заметив, как нахмурился сын.

– Где Хюррем? – прямо спросил Сулейман. – Она не вышла встречать меня.

– Она больна, – быстро ответила Валиде. – Сказала, что не хочет омрачать твое возвращение своим бледным видом. Сидит в покоях с Мехмедом.

Сулейман, не прощаясь, направился к покоям Хюррем. Он ожидал увидеть слезы, упреки или новую сцену ревности. Он был готов к битве. Но когда двери распахнулись, он замер на пороге.

В комнате пахло ладаном и розами. Хюррем сидела на полу, играя с маленьким шехзаде. На ней было простое белое платье, волосы были заплетены в одну свободную косу. Она выглядела такой хрупкой и беззащитной, что у Сулеймана сжалось сердце.

– Повелитель... – она медленно поднялась и склонилась в глубоком, медленном поклоне. – С возвращением. Надеюсь, твой отдых был удачным.

В ее голосе не было ни капли яда. Только тихая, печальная покорность.

– Почему ты не пришла встретить меня, Хюррем? – Сулейман подошел ближе, вглядываясь в ее бледное лицо.

– Я не хотела мешать твоему счастью с Махидевран-султан, – она опустила глаза. – Валиде-султан сказала, что тебе нужен покой и порядок. Я поняла, что мой нрав приносит тебе только огорчения. Поэтому я решила... я решила уйти в тень. Главное, чтобы ты был счастлив, Сулейман. Даже если это счастье не со мной.

Она произнесла это так искренне, что Сулейман почувствовал себя виноватым. Он, великий падишах, заставил эту гордую женщину сломаться?

– Хюррем, посмотри на меня, – приказал он.

Она подняла глаза, полные непролитых слез.

– Ты не должна уходить в тень. Ты — Хюррем. Ты — та, кто приносит радость.

– Радость увяла, Повелитель, – она едва заметно улыбнулась. – Осталась только верность. Я буду здесь, растить твоего сына и молиться за твое здоровье. Этого достаточно для рабыни.

Сулейман резко притянул ее к себе, вдыхая аромат ее кожи. Это был не покой Эдирне. Это был шторм, который он так долго пытался усмирить, и без которого теперь не мог дышать.

– Ты не рабыня. Ты моя госпожа, – прошептал он ей в волосы.

Махидевран, стоявшая в коридоре и подслушивавшая за дверью, почувствовала, как внутри нее что-то оборвалось. Она сделала всё правильно. Она была идеальной женой, матерью и советницей. Она дала ему всё, о чем просила Валиде и традиции. Но Хюррем... Хюррем дала ему то, против чего у Махидевран не было оружия. Она дала ему иллюзию того, что он — ее единственный бог, ради которого она готова уничтожить саму себя.

– Госпожа, – прошептала Гюльшах, видя, как побледнела Махидевран. – Пойдемте отсюда.

– Нет, Гюльшах, – Махидевран выпрямилась, и ее лицо снова стало непроницаемой маской. – Теперь я вижу. Хюррем умнее, чем я думала. Она научилась использовать тишину. Но тишина — это и мое оружие. Если она хочет играть в смирение, мы поиграем.

Махидевран вернулась в свои покои и приказала позвать Ибрагима-пашу. Она поняла: борьба за сердце султана перешла на новый уровень. Теперь это была не битва страстей, а битва выдержки. Хюррем могла притворяться сколько угодно, но Махидевран знала ее истинную натуру.

– Ибрагим, – произнесла Махидевран, когда паша вошел. – Ты говорил, что Хюррем — это буря. Но теперь она стала туманом. А в тумане легко заблудиться.

– Что вы предлагаете, госпожа? – Ибрагим внимательно смотрел на нее.

– Сулейман снова очарован ею, потому что она кажется ему «исправившейся». Нам нужно показать ему, что это лишь маска. И сделать это нужно так, чтобы она сама ее сорвала.

– У вас есть план?

– Помнишь ту историю с кольцом, которое Повелитель делал для Хюррем? – Махидевран хитро улыбнулась. – Оно еще не закончено. Сделай так, чтобы ювелир передал Сулейману, что изумруд треснул. И что единственный камень такой же красоты есть только в моем старом ожерелье, которое мне подарил отец.

Ибрагим прищурился.

– Вы хотите отдать свой камень для ее кольца?

– Нет. Я хочу, чтобы Сулейман попросил меня об этом. А Хюррем... Хюррем должна узнать, что ее символ любви — это дар от меня. Ее гордость не выдержит такого унижения. Она либо откажется от кольца, оскорбив Повелителя, либо устроит такой скандал, что всё ее «смирение» рассыплется в прах.

– Это опасная игра, госпожа.

– В этом дворце нет безопасных игр, Ибрагим. Хюррем думает, что она — единственная, кто умеет менять маски. Но я — Роза Гюльбахар. И мои шипы стали намного острее.

На следующий день Сулейман действительно позвал Махидевран. Он выглядел смущенным, что было редкостью для него.

– Гюльбахар, дело касается ювелирной работы... Изумруд для кольца Хюррем оказался с изъяном. Ибрагим сказал, что у тебя есть камень чистейшей воды, который подошел бы идеально.

Махидевран склонила голову, скрывая торжествующую улыбку.

– Повелитель, всё, что у меня есть, принадлежит тебе. Если этот камень принесет мир в твое сердце и радость Хюррем-султан, я отдам его без колебаний.

Сулейман был поражен ее великодушием.

– Ты воистину благородная женщина, Махидевран. Я никогда не забуду этого.

Когда кольцо с камнем Махидевран было готово, Сулейман лично принес его Хюррем.

– Это знак моей бесконечной любви, Хюррем, – сказал он, надевая кольцо ей на палец. – И знак того, что в нашем доме наступил мир. Даже Махидевран отдала свой лучший изумруд, чтобы это украшение было достойным тебя.

Хюррем замерла. Она смотрела на сияющий зеленый камень, и в ее душе закипала лава. Она видела в этом камне не любовь султана, а милостыню соперницы. Махидевран пометила ее! Каждый раз, глядя на кольцо, Хюррем должна была вспоминать о «доброте» той, которую ненавидела.

Сулейман ждал восторга, благодарности, слез радости. Но Хюррем молчала. Ее пальцы дрожали.

– Тебе не нравится? – нахмурился султан.

Хюррем медленно подняла на него взгляд. В нем снова горел тот самый огонь, который она так долго прятала. Но на этот раз это был огонь не страсти, а смертельной обиды. Однако, заметив, как сузились глаза Сулеймана, она вспомнила свой план. Она глубоко вздохнула и... улыбнулась.

– Оно прекрасно, Сулейман, – ее голос был ровным, хотя сердце обливалось кровью. – Я тронута добротой Махидевран-султан. Я обязательно поблагодарю ее лично.

Сулейман облегченно вздохнул и обнял ее. Он не заметил, как Хюррем, прижавшись к его плечу, посмотрела на кольцо с такой ненавистью, будто это была ядовитая змея.

Махидевран, ожидавшая бури, была разочарована, когда Хюррем действительно пришла к ней на следующий день.

– Благодарю тебя за изумруд, Махидевран-султан, – произнесла Хюррем, стоя посреди ее покоев. – Он очень красив.

Махидевран подняла бровь.

– Я рада, что он тебе подошел, Хюррем. Носи его с гордостью. Пусть он напоминает тебе о том, кто в этом дворце является истинной хозяйкой своего положения.

Хюррем подошла ближе, так, что их лица оказались почти вплотную.

– Ты думала, я выброшу его? – прошептала она. – Нет. Я буду носить его. Но помни: камень, который ты отдала, теперь принадлежит мне. Так же, как и всё остальное в этом дворце скоро станет моим. Ты отдала мне часть своей силы, Махидевран. И я использую ее, чтобы уничтожить тебя.

Махидевран не отвела взгляда.

– Ты всего лишь носишь мой камень, Хюррем. Так же, как ты носишь обноски моих чувств. Сулейман вернулся ко мне в Эдирне, и он вернется снова. Потому что ты — это болезнь, от которой лечатся. А я — это жизнь, к которой возвращаются.

Хюррем рассмеялась — громко, чисто, как в первый день их знакомства.

– Ну что ж, Роза Гюльбахар. Посмотрим, чьи шипы окажутся длиннее. Но помни: роза цветет лишь сезон. А я — весна, которая возвращается снова и снова.

Она вышла, оставив Махидевран в глубоком раздумье. Тишина в гареме закончилась. Началась новая глава их войны, где каждое слово было отточено, как клинок, а каждый жест — частью великой шахматной партии. И Сулейман, десятый падишах империи, всё еще верил, что управляет миром, не подозревая, что его собственный мир давно разделен между двумя женщинами, чья ненависть была единственным, что могло сравниться с их любовью к нему.