← Назад к обзору

Госпожа века

Шепот пепла и зов трубы

Гарем жил предчувствием большой беды и великой славы. По коридорам Топкапы, устланным мягкими коврами, разносился не только аромат благовоний, но и тревожный шепот: султан Сулейман собирал армию. Диван заседал до глубокой ночи, кони в конюшнях били копытами, а кузнецы не покладали рук, выковывая доспехи для янычар. Но за золочеными дверями женской половины дворца разворачивалось сражение не менее жестокое, чем грядущая битва за Родос.

Махидевран-султан сидела у окна, наблюдая, как первые лучи солнца золотят Босфор. На ее коленях лежал тяжелый бархатный кафтан Мустафы, который она собственноручно расшивала жемчугом. Она знала, что Сулейман возьмет сына на смотр войск, и маленький наследник должен был выглядеть безупречно.

– Госпожа, вы совсем не отдыхаете, – тихо произнесла Гюльшах, ставя на столик поднос с легким завтраком. – С тех пор как стало известно о беременности Гюльнихаль, вы стали тенью самой себя.

Махидевран даже не подняла взгляда от шитья. Ее пальцы двигались уверенно, игла входила в ткань с тихим, едва слышным звуком.

– Беременность Гюльнихаль — это всего лишь еще один камень, брошенный в воду, Гюльшах. Сама по себе эта девушка не опасна. Она слаба, пуглива и до сих пор вздрагивает от каждого шороха. Опасно то, чьими руками этот камень был брошен.

– Вы думаете на Хюррем-султан? – Гюльшах понизила голос до шепота. – Но ведь Гюльнихаль была ее подругой. Хюррем в ярости, она не разговаривает с ней.

Махидевран наконец отложила шитье и посмотрела на служанку. В ее глазах светился холодный, расчетливый ум.

– Хюррем в ярости — это спектакль для Повелителя. Она хочет выглядеть жертвой предательства. Но подумай сама: Гюльнихаль забеременела именно тогда, когда внимание Сулеймана начало ускользать от Хюррем. Эта девочка — щит. Пока Повелитель занят новой фавориткой и ее состоянием, он не замечает, как Хюррем плетет свои сети вокруг Валиде и визирей. К тому же, если Гюльнихаль родит сына, Хюррем сделает его своим союзником, а не соперником. Она уже приручила Гюль-агу, теперь она приручает обстоятельства.

– Что же нам делать, госпожа? Валиде-султан очень довольна Гюльнихаль. Она говорит, что это усмирит Хюррем.

– Валиде ошибается, – Махидевран поднялась и подошла к зеркалу. – Усмирить Хюррем может только ее полное падение. Но сейчас у нас есть дела поважнее. Поход. Сулейман уходит на войну. Это время, когда власть в гареме переходит в руки тех, кто остается. Я должна быть рядом с ним каждую минуту до его отъезда. Мустафа должен быть перед его глазами. Повелитель должен уйти с образом своего истинного наследника в сердце.

В другом конце дворца, в покоях, которые теперь казались Хюррем тесными и душными, Гюльнихаль-хатун плакала, уткнувшись в подушки. Ее живот уже заметно округлился, но радость материнства была отравлена страхом.

– Почему она так смотрит на меня, Мария? – всхлипывала она, обращаясь к служанке. – То есть, Гюль-ага... Я боюсь ее взгляда. Хюррем... она ведь была мне как сестра.

– Теперь ты фаворитка, Гюльнихаль, – пропищал Сюмбюль-ага, входя в покои с важным видом. – Забудь о сестрах. У тебя под сердцем шехзаде. Тебе нужно думать о том, как удержать внимание Повелителя, пока он не ушел в поход. А Хюррем-султан... она просто ревнует. Это пройдет.

Дверь распахнулась, и в покои вошла Хюррем. Она была в ярко-зеленом платье, которое подчеркивало ее огненные волосы. Ее лицо было спокойным, почти безмятежным, что пугало Гюльнихаль больше, чем любые крики.

– Выйдите все, – властно приказала Хюррем.

Сюмбюль-ага хотел было возразить, но, встретившись с ледяным взглядом рыжеволосой султанши, поспешно поклонился и вывел слуг.

Хюррем подошла к кровати и села на край. Гюльнихаль сжалась, ожидая удара или проклятий. Но Хюррем протянула руку и нежно погладила ее по щеке.

– Не бойся, Гюльнихаль. Я не сержусь на тебя.

Девушка удивленно подняла заплаканные глаза.

– Правда, Хюррем? Но все говорят...

– Все говорят то, что им велят, – перебила ее Хюррем, и в ее голосе послышался металл. – Ты сделала то, что должна была. Ты дала Повелителю то, что он искал. Но помни одно: ты носишь ребенка султана Сулеймана. Это и твое величайшее счастье, и твоя самая большая опасность. Махидевран не простит тебе этого. Она уже потеряла часть своего влияния из-за меня, и она не позволит тебе занять еще больше места в сердце падишаха.

– Она... она хочет мне вреда? – прошептала Гюльнихаль.

– Она хочет выжить, – Хюррем пристально посмотрела подруге в глаза. – Как и я. Но я — твоя кровь. Мы вместе приехали из тех земель, где небо выше, а трава зеленее. Держись меня, Гюльнихаль. Ешь только то, что я тебе пришлю. Пей только ту воду, которую проверит мой человек. Махидевран хитра, она действует тишиной и ядом, который не оставляет следов. Она уже пыталась свести меня с ума, ты же помнишь?

Гюльнихаль закивала, дрожа всем телом. Хюррем обняла ее, и в этом объятии было больше расчета, чем нежности. Она знала: Гюльнихаль — это ее пешка в большой игре. Если с ребенком Гюльнихаль что-то случится, подозрение падет на Махидевран. Если же он родится здоровым, он станет еще одним рычагом давления на султана.

Вечером того же дня Сулейман принимал Ибрагима-пашу. На столе были разложены карты Средиземноморья. Остров Родос, оплот рыцарей-госпитальеров, был обведен красными чернилами.

– Повелитель, флот готов к отплытию, – докладывал Ибрагим, его глаза горели фанатичным блеском. – Янычары жаждут боя. Этот остров — кость в горле нашей торговли. Мы вырвем ее.

Сулейман кивнул, его мысли уже были далеко, среди грохота пушек и криков сражающихся.

– Этот поход будет долгим, Ибрагим. Я оставляю гарем на тебя и Валиде. Следи за порядком. Махидевран-султан беспокоится о Мустафе, она просит оставить его в столице под ее присмотром.

Ибрагим едва заметно улыбнулся.

– Махидевран-султан — мудрая мать. Но Мустафа должен видеть победы своего отца. Это закалит его дух.

– Мы решим это позже, – Сулейман поднялся и подошел к окну. – Скажи, Ибрагим, как Гюльнихаль? Лекари говорят, она слаба.

– Она молода, Повелитель. Беременность — тяжелое испытание. Но Хюррем-султан проявляет к ней удивительную заботу. Она сама следит за ее питанием.

Сулейман нахмурился. Великодушие Хюррем казалось ему странным, но он хотел верить в лучшее. В последнее время Хюррем стала другой — более тихой, более вкрадчивой. Она больше не требовала внимания криками, она окутывала его обещаниями вечной любви и преданности.

– Махидевран тоже заходила к ней, – добавил Ибрагим. – Она принесла Гюльнихаль оберег для ребенка. В гареме наконец-то наступил мир, Повелитель.

– Мир в гареме — это затишье перед штормом, – пробормотал Сулейман. – Я слишком хорошо знаю этих женщин.

На следующее утро Махидевран-султан пригласила Хюррем на чаепитие в сад. Это было неслыханно — две соперницы, открыто ненавидящие друг друга, сидели за одним столом. Валиде-султан наблюдала за ними с балкона, подозрительно прищурившись.

– Ты выглядишь бледной, Хюррем, – произнесла Махидевран, изящно разливая чай по тонким чашкам. – Неужели забота о Гюльнихаль так изматывает тебя?

Хюррем приняла чашку, коснувшись пальцами золотой каймы.

– Забота о тех, кто мне дорог, никогда не изматывает, Махидевран. Я рада, что Повелитель нашел утешение в Гюльнихаль. Она чиста душой, в ней нет той желчи, которая годами скапливается в сердцах тех, кто привык только требовать.

Махидевран усмехнулась, ее взгляд стал острым, как кинжал.

– Желчь скапливается от несправедливости, Хюррем. Но ты права — Гюльнихаль чиста. Именно поэтому ее так легко сломать. Ты ведь это знаешь лучше меня, не так ли? Ты используешь ее, чтобы оставаться в покоях Повелителя, прикрываясь дружбой. Но что будет, когда она родит? Что будет, если ее сын станет любимцем Сулеймана больше, чем твой Мехмед?

Хюррем поставила чашку на стол с легким стуком.

– Мой Мехмед — сын любви. А дети, рожденные от страха или по приказу Валиде, никогда не сравнятся с ним. Ты боишься, Махидевран. Боишься, что Мустафа — не единственный наследник. Боишься, что твоя эпоха уходит. Посмотри на эти цветы — они вянут, когда солнце уходит в другую сторону.

– Мое солнце всегда со мной, – Махидевран указала на Мустафу, который играл неподалеку. – А ты — всего лишь мимолетное облако. Поход на Родос расставит всё по своим местам. Повелитель уходит. И я остаюсь здесь как мать главного наследника. А ты... ты останешься один на один с гаремом, который тебя ненавидит.

– Гарем ненавидит тех, кого боится, – Хюррем поднялась. – А меня они боятся до дрожи в коленях. Наслаждайся своими последними днями спокойствия, Махидевран. Когда Сулейман вернется с победой, он вернется ко мне. Потому что я — его победа, которую он одерживает каждый день.

Они разошлись, не оглядываясь. Но за этим разговором скрывалась новая угроза. Махидевран знала то, чего еще не знала Хюррем: Ибрагим-паша подготовил для похода не только пушки. Он нашел способ убедить султана, что во время его отсутствия Гюльнихаль должна быть под особой защитой... в старом дворце, подальше от «заботливой» Хюррем.

Через три дня Сулейман объявил о своем решении.

– Гюльнихаль-хатун отправится в Эдирне, – произнес он перед собравшимся двором. – Там воздух чище, и она будет в безопасности до моих родов... то есть, до родов ребенка. Махидевран-султан, я поручаю тебе проследить за ее отъездом.

Хюррем почувствовала, как земля уходит из-под ног. Ее щит, ее пешка уходила из-под ее контроля. Она посмотрела на Махидевран и увидела на ее лице едва заметную, торжествующую улыбку. Махидевран победила в этом раунде. Она убирала Гюльнихаль из рук Хюррем, выставляя это как заботу Повелителя.

– Повелитель... – начала Хюррем, делая шаг вперед.

– Это не обсуждается, Хюррем, – отрезал Сулейман. – Мои мысли заняты войной. Я не хочу слышать о гаремных спорах. Завтра я ухожу.

Ночь перед походом была тяжелой. Сулейман зашел к Махидевран, чтобы попрощаться с Мустафой. Он долго обнимал сына, давая ему последние наставления.

– Ты — моя кровь, Мустафа. Слушайся Валиде и свою мать. Будь справедлив к подданным.

Махидевран стояла рядом, ее лицо светилось гордостью. Она чувствовала, что в этот момент она — истинная жена падишаха. Она не просила его остаться, она не плакала. Она была его тылом.

– Возвращайся с победой, мой Сулейман, – прошептала она, когда они остались наедине. – Я буду молиться за тебя каждую секунду. Твое государство и твои дети в надежных руках.

– Я знаю, Гюльбахар, – он коснулся ее щеки. – Ты — единственная, в ком я никогда не сомневался.

Позже, когда он уже собирался уходить в свои покои, на его пути возникла Хюррем. Она не была в шелках и золоте. На ней была простая рубаха, волосы были распущены. Она выглядела так, будто сошла с ума от горя.

– Сулейман... – она упала перед ним на колени. – Не оставляй меня. Я чувствую холод. Этот дворец станет моей могилой без тебя.

– Хюррем, встань, – Сулейман попытался поднять ее, но она вцепилась в его кафтан.

– Ты забираешь Гюльнихаль, ты забираешь мое сердце. Махидевран погубит меня. Она уже празднует твой уход. Посмотри на нее — она спокойна, потому что она уже правит здесь! А я... я только люблю тебя.

Сулейман вздохнул. Эти вечные драмы Хюррем начали его утомлять, но в то же время ее страсть была тем, чего ему так не хватало в холодной рассудительности Махидевран.

– Никто тебя не тронет, Хюррем. Я оставил четкие приказы Ибрагиму. Будь мудрой. Хотя бы раз в жизни — будь просто мудрой.

Он ушел, оставив ее на холодном полу. Хюррем поднялась, вытирая слезы. В ее глазах не было больше печали. Только ярость.

– Мудрой? – прошептала она в пустоту. – Хорошо, Сулейман. Я буду мудрой. Но моя мудрость будет стоить Махидевран всего, что ей дорого.

На рассвете армия выступила. Гул барабанов сотрясал стены Топкапы. Сулейман на белом коне во главе огромного войска покидал Стамбул. Махидевран стояла на главной башне, махая платком. Рядом с ней стоял Мустафа.

Хюррем наблюдала за ними из окна своих покоев. Она видела, как карета с Гюльнихаль выезжает из других ворот под охраной людей Ибрагима.

– Они думают, что я осталась одна, – произнесла Хюррем, обращаясь к Гюль-аге, который стоял за ее спиной. – Они думают, что Родос — это единственная война, которая сейчас идет.

– Что вы прикажете, госпожа? – спросил евнух.

– Махидевран думает, что она защищена своим статусом матери наследника. Но что такое статус, если наследник... заболеет? Или если его мать окажется замешана в чем-то постыдном?

– Это опасно, госпожа. Валиде-султан не спустит с вас глаз.

– Валиде-султан стара, – Хюррем обернулась, и ее улыбка была подобна блеску стали. – Она живет прошлым. А я — это будущее. Гюль-ага, найди мне того лекаря, который готовил мази для Гюльнихаль. Скажи ему, что у меня есть для него золото... и жизнь, если он будет послушен.

В Эдирне Гюльнихаль-хатун обживалась в своих новых покоях. Она чувствовала себя в безопасности, не зная, что за каждым ее шагом следят люди Хюррем. Махидевран, оставшись в Топкапы, начала проводить реформы в гареме, укрепляя свою власть. Она была уверена в своей победе.

Но за сотни миль от них, под стенами Родоса, Сулейман получил первое письмо. Оно было не от Махидевран с рассказами о детях. Оно было от Хюррем. В нем не было жалоб. В нем были стихи, полные такой тоски и такой силы, что султан, читая их ночью в своем шатре, забыл о картах и планах штурма.

– «Мой султан, – писала Хюррем, – ты ушел покорять острова, но не заметил, как твое собственное сердце стало островом, который я храню в океане своей любви. Пусть стены Родоса падут, но помни — стены моего сердца стоят нерушимо только для тебя».

Сулейман сжал письмо. Он понял, что Махидевран — это его земля, надежная и твердая. А Хюррем — это его небо, недосягаемое и вечно меняющееся.

Борьба за Родос обещала быть долгой. Но борьба в Топкапы только входила в свою самую кровавую фазу. Гюльнихаль носила ребенка, который мог изменить всё. Махидевран готовила ловушку для Хюррем. А Хюррем... Хюррем уже начала подсыпать пепел в золотые кубки своих врагов.

– Пусть начнется игра, – прошептала Махидевран, закрывая дверь в покои Мустафы.

– Пусть начнется пожар, – прошептала Хюррем, сжигая письмо от Сулеймана, чтобы никто не узнал о его слабости к ней.

Над Стамбулом собирались тучи. Гряла буря, которая должна была решить, кто из них двоих останется на троне рядом с падишахом, когда дым сражений рассеется. И в этой битве не было места милосердию. Только расчет, только золото и только шепот стали в темноте гаремных ночей.