← Назад к обзору

Грех

Истина на дне бокала

Прошло полгода. Сеул, этот вечно живой и шумный муравейник, обладал короткой памятью. Громкий скандал в семье Теневого Монарха, который когда-то взорвал социальные сети, постепенно угас, вытесненный новыми инцидентами в подземельях и сплетнями о поп-идолах. Люди забыли лицо «старшего сына-монстра», но в особняке семьи Сон время словно застыло.

Сухо жил в коконе из собственного страха и ненависти. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он чувствовал те ледяные пальцы и слышал хриплый голос Юки. Его тело зажило, но душа осталась выжженной пустыней. Он всё еще был «золотым мальчиком» для общества, но в глазах отца он видел лишь холодную пустоту, а в глазах матери — невыносимую жалость, смешанную с осознанием того, какую цену они заплатили за его ложь.

А Юки... Юки больше не существовал для семьи Сон.

Он обосновался на самой окраине города, в районе, где неоновые вывески мигали через раз, а полиция предпочитала не патрулировать улицы после полуночи. Здесь, в огромном лофте на верхнем этаже заброшенного индустриального здания, Юки выстроил свою собственную крепость. У него была своя небольшая IT-компания, занимающаяся разработкой софта для анализа маны — легальный фасад для куда более прибыльных дел на черном рынке артефактов. Он заработал достаточно, чтобы ни от кого не зависеть, и его авторитет среди местных альф был непререкаем.

В этом новом мире у него появились и новые знакомства. Одним из тех, кто сумел подобраться к Юки ближе остальных, был Чон Ли Вон.

Ли Вону было двадцать три, и он был тем типом омеги, который заставлял альф сворачивать шеи. Высокий, стройный, с ростом сто восемьдесят пять сантиметров, он обладал какой-то порочной, хищной красотой. Его черные волосы всегда были идеально уложены, а серо-голубые глаза казались подведенными изящными стрелками, что придавало его взгляду кошачью проницательность. Ли Вон не был слабой омегой; он был умен, расчетлив и давно приметил Юки — этого мрачного, татуированного альфу с небесными глазами, от которого веяло первобытной опасностью.

Вечер пятницы окутал город тяжелыми тучами. Ли Вон пригласил Юки к себе — в роскошные апартаменты с видом на реку Хан, которые он содержал в идеальном порядке.

– Ты сегодня на удивление молчалив, Юки, – Ли Вон плавно опустился на кожаный диван, протягивая гостю бокал с тяжелым, темным виски. – Опять решал проблемы своих «подопечных» в трущобах?

Юки принял бокал, его пальцы, украшенные перстнями, на мгновение коснулись руки омеги. Он выглядел уставшим. Черная толстовка с капюшоном была накинута поверх татуированных плеч, взгляд блуждал по панораме ночного города.

– Просто неделя была долгой, – хрипло ответил Юки, делая внушительный глоток. Алкоголь обжег горло, но не принес ожидаемого расслабления.

Ли Вон внимательно наблюдал за ним. Он знал о Юки многое из того, что не писали в газетах, но одна тема всегда оставалась под запретом. Тема семьи.

– Знаешь, – Ли Вон поставил свой бокал на столик и подался вперед, сокращая расстояние. – Недавно мне попались старые архивы новостей. Те самые, полугодовой давности. Про твоего брата. Сухо, кажется?

Юки замер. Его челюсти сжались так, что стали видны желваки. Атмосфера в комнате мгновенно потяжелела, мана альфы начала непроизвольно давить на плечи Ли Вона, но тот даже не вздрогнул.

– Ты хочешь об этом поговорить? – голос Юки стал опасно низким.

– Я хочу понять, – мягко произнес омега. – Я видел те посты. Весь мир кричал, какой ты зверь. Но я смотрю на тебя сейчас... и не вижу зверя. Я вижу человека, который несет на себе слишком много пепла.

Юки рассмеялся — это был горький, надломленный звук. Он допил виски одним глотком и потянулся за бутылкой. Алкоголь начал действовать, развязывая язык и вымывая из сознания последние барьеры осторожности. Ему слишком долго не с кем было поделиться этой правдой.

– Зверь... – Юки снова наполнил бокал. – Знаешь, Ли Вон, в чем ирония? В ту первую ночь, когда всё началось, я его и пальцем не тронул.

Ли Вон затаил дыхание. Его глаза расширились, ловя каждое движение Юки.

– Я был в клубе, – продолжал альфа, глядя в дно бокала, словно видел там призраков прошлого. – Всю ночь. С другими омегами. А этот мелкий ублюдок... он всегда завидовал. Ему не хватало внимания, ему не хватало власти надо мной. Он сам разорвал свою одежду, сам расцарапал себе лицо и позвал родителей, пока я еще даже не зашел в дом.

Юки сделал еще один глоток, его глаза потемнели, становясь похожими на грозовое небо.

– Мой отец... великий Теневой Монарх... он даже не выслушал меня. Он орал в трубку, обвинял меня в самом мерзком дерьме, которое только можно придумать. А когда я пришел домой, они смотрели на меня как на прокаженного. Хэ Ин бросилась на меня с кулаками. Сухо рыдал в углу, как профессиональный актер.

– И ты не стал оправдываться? – тихо спросил Ли Вон.

– Я пытался! – Юки резко поставил бокал на стол, отчего тот едва не треснул. – Но кто поверит доминантному альфе с побритыми висками и татуировками, когда рядом дрожит «золотой мальчик»-омега? Меня хотели посадить на цепь. Отец использовал свои тени, чтобы придавить меня к полу. Они хотели лишить меня всего — свободы, имени, достоинства.

Он замолчал, тяжело дыша. Воспоминания нахлынули на него удушливой волной.

– И тогда я сломался, – Юки поднял взгляд на Ли Вона, и в этом взгляде омега увидел бездну. – Я подумал: если вы так хотите видеть во мне насильника, если вы уже вынесли приговор, не имея доказательств... я сделаю вашу ложь истиной. Я превратил клевету брата в реальность.

Ли Вон почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Ты... ты действительно сделал это? – прошептал он.

– Да, – Юки кивнул, его голос стал пугающе спокойным. – Прямо там, на глазах у родителей. Пока тени отца держали меня, я вырвался и... я сделал это. Я хотел, чтобы Сухо до конца своих дней знал: то, о чем он врал, теперь навсегда в его памяти как факт. Я хотел, чтобы родители видели плоды своего «доверия». Я изнасиловал его, Ли Вон. Не из похоти. Из чистой, кристаллизованной ненависти к их лицемерию.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Ли Вон смотрел на Юки, и в его душе боролись ужас и странное, извращенное восхищение. Он видел перед собой человека, которого загнали в угол те, кто должен был его защищать, и который в ответ решил сжечь всё дотла.

– Они сами создали это, – Юки откинулся на спинку дивана, закрывая глаза. – Они хотели монстра — они его получили. А теперь Сухо живет с этой правдой. Он знает, что в первый раз он солгал. И он знает, что это его ложь привела к тому, что случилось во второй раз. Это его стигма. Его личный ад.

Ли Вон медленно протянул руку и накрыл ладонь Юки своей. Его пальцы были прохладными.

– Ты ужасен, Юки, – прошептал омега, но в его голосе не было осуждения. – Но они... они еще хуже.

Юки открыл глаза и посмотрел на Ли Вона. В этом взгляде больше не было ярости — только бесконечная усталость человека, который выиграл войну, но потерял дом.

– Теперь ты знаешь всё, – Юки криво усмехнулся. – Теперь ты тоже можешь побежать в полицию или написать пост. Стать еще одной «жертвой» или «свидетелем».

Ли Вон лишь покачал головой. Он придвинулся ближе, его аромат — тонкий запах ночного жасмина и дождя — окутал альфу, пытаясь унять его внутреннюю бурю.

– Я не Сухо, Юки. И я не твой отец. Мне плевать на мораль мира, который судит по обложке.

Омега мягко коснулся губами щеки Юки, прямо там, где заканчивалась одна из татуировок.

– Ты сделал то, что должен был, чтобы не сойти с ума от их несправедливости. Пусть они захлебываются своей виной. А здесь... здесь тебе не нужно быть ни героем, ни монстром.

Юки почувствовал, как напряжение в плечах начинает медленно отпускать. Он не знал, можно ли доверять Ли Вону, но в этот момент, в этой квартире, залитой приглушенным светом, ему впервые за полгода не хотелось исчезать.

– Ты странный омега, Ли Вон, – пробормотал Юки, притягивая его к себе.

– Я просто умею ценить истину, – ответил Ли Вон, заглядывая ему в глаза. – Даже если она пахнет пеплом и кровью.

За окном продолжал лить дождь, смывая пыль с улиц Сеула, но он не мог смыть то, что было выжжено в душах семьи Сон. Юки нашел свою гавань в объятиях того, кто принял его тьму, а Сухо продолжал вздрагивать от каждого шороха в пустом родительском доме, понимая, что самая страшная тюрьма — это та, которую ты построил из собственной лжи.