Гром который молчит
Рассвет на вкус как твои слезы
Ночь была моим личным адом, вымощенным осколками воспоминаний. Я не бежал. Я не мог. Электричество внутри меня иссякло, оставив лишь гулкое, звенящее опустошение. Я сидел на вершине холма, с которого вся Магнолия казалась игрушечным городком, и смотрел на далекие, затухающие огни праздника. Праздника, который я разрушил.
Ветер трепал мою куртку, принося с собой запах влажной земли и увядающих цветов. Он не мог выветрить из моей памяти другой запах – запах ее волос, смешанный с ванилью и чем-то неуловимо сладким, что принадлежало только ей. Он не мог смыть с моих губ вкус ее помады, смешанный с солью ее слез.
Я снова и снова прокручивал в голове последние несколько минут на той террасе. Ярость, слепая и удушающая, которая накрыла меня при виде ее в объятиях Нацу. Мои жестокие слова, брошенные как камни. И поцелуй. Боже, этот поцелуй. Это не было похоже на то, что я представлял себе бессонными ночами. Это было нападение, акт отчаянного собственничества, укус зверя, который боится потерять то, что никогда ему и не принадлежало.
И она ответила.
Вот что сводило меня с ума. Вот что заставляло кровь стынуть в жилах, а потом снова вскипать. На мгновение, всего на одно проклятое мгновение, прежде чем я осознал весь ужас своего поступка, она ответила. Ее пальцы вцепились в мою куртку, ее губы приоткрылись под моими, и в этом было что-то такое же отчаянное, как и в моем порыве. А потом я увидел ее глаза, полные боли и непонимания, и мир рухнул.
Я сбежал. Как последний трус. Превратился в молнию и сбежал от девушки, которую только что растоптал своими же чувствами.
– Идиот, – прорычал я в темноту, ударяя кулаком по земле. Твердая, сухая почва больно оцарапала костяшки пальцев. – Самодовольный, эгоистичный идиот.
Я достал из кармана помятую бархатную коробочку. Кулон из грозового янтаря внутри казался холодным и мертвым. Я хотел подарить его ей. Хотел увидеть, как ее глаза зажгутся радостью, как она прикоснется к нему, как он будет лежать на ее коже, согретый ее теплом. А вместо этого я подарил ей слезы.
Я сидел так, кажется, целую вечность. Ночь перевалила за полночь, звезды начали бледнеть. Внутри меня боролись два зверя. Один рычал, что я должен исчезнуть, уйти на самое долгое и опасное задание, чтобы никогда больше не видеть ее, не причинять ей боль. А второй, тихий и измученный, шептал, что я должен вернуться. Должен посмотреть ей в глаза и извиниться. Не ради себя. Ради нее. Она не заслужила, чтобы ее последним воспоминанием обо мне были мои жестокие слова и мой побег.
Второй зверь победил. Не потому что был сильнее, а потому что мысль о том, что я больше никогда не увижу ее, была страшнее любой смерти.
Я поднялся на ноги. Тело затекло и ныло, но я не чувствовал усталости. Только глухую, тяжелую решимость. Я медленно побрел обратно в город, не используя магию. Я хотел пройти этот путь на своих двоих, шаг за шагом, как паломник, идущий к своей святыне, чтобы вымолить прощение.
Когда первые лучи солнца коснулись крыш Магнолии, я уже стоял у дверей гильдии.
***
Здание встретило меня тишиной и запахом вчерашнего веселья – пролитого эля, имбирного печенья и чего-то горького, похожего на дым. В главном зале царил разгром: перевернутые стулья, гирлянды, свисающие рваными клочьями, пустые кружки на столах. Я прошел в центр и сел за первый попавшийся стол, тот самый, за которым она часто сидела со своей командой. Дерево под моими пальцами казалось теплым.
Я буду ждать.
Время тянулось мучительно медленно. Каждый скрип, каждый шорох заставлял меня вздрогнуть и обернуться на дверь. Я был похож на зверя в клетке, который ждет приговора.
Первой пришла Мира. Она вошла бесшумно, как всегда, и на мгновение замерла, увидев меня. В ее глазах не было удивления, только глубокая, печальная мудрость. Она ничего не сказала, просто кивнула мне и прошла за барную стойку, начав наводить порядок. Ее молчаливое присутствие было красноречивее любых слов. Она знала. Конечно, она знала.
Постепенно гильдия начала оживать. Приходили сонные, похмельные маги, охали при виде беспорядка и принимались за уборку. Каждый, кто входил, бросал на меня удивленный взгляд. Лексус Дрейер, сидящий на первом этаже в семь утра, – это было событие похлеще нашествия темной гильдии. Я игнорировал их. Мой взгляд был прикован к двери.
Пришла моя команда. Фрид, Бикслоу, Эвергрин. Они остановились в нескольких шагах от моего стола.
– Лексус? – осторожно начал Фрид.
– Утро доброе, босс! – хохотнул Бикслоу. – Ты чего тут? Место в первом ряду занял, чтобы посмотреть, как Нацу будет блевать в углу?
– Заткнись, болван, – шикнула на него Эва, поправляя очки. Она посмотрела на меня, потом на пустой стул напротив, и ее лицо стало серьезным. – Ты ждешь?
Я не ответил, лишь крепче сжал кулаки. Они поняли. Фрид положил руку на плечо Бикслоу, увлекая его в сторону. Они устроились за дальним столиком, делая вид, что обсуждают что-то важное, но я чувствовал их взгляды на своей спине. Они тоже ждали.
Час. Два. Ее всё не было.
Тревога, холодная и липкая, начала заползать под кожу. А что, если она не придет? Что, если я напугал ее так сильно, что она решила вообще избегать гильдии? Что, если она сейчас сидит у себя дома, запершись, и плачет из-за меня? Эта мысль была как раскаленный нож в животе.
Я уже готов был встать и пойти к ней домой, выломать дверь, если понадобится, просто чтобы убедиться, что она в порядке. Но в этот момент дверь гильдии снова открылась.
Вошла Люси.
Весь шум в зале мгновенно стих. Она выглядела уставшей. Под глазами залегли едва заметные тени, а в уголках губ застыла какая-то новая, горькая складка. Но она держала голову высоко. В ее взгляде не было страха. Только тяжелая, выстраданная за ночь решимость, которая эхом отзывалась на мою собственную. Наши взгляды встретились через весь зал.
Я встал. Стул за моей спиной с грохотом отодвинулся. Я сделал шаг ей навстречу. Потом еще один. Я шел к ней, не замечая десятков пар глаз, устремленных на нас. Был только я, она и расстояние между нами, которое казалось бесконечным.
– Хартфилия, – мой голос прозвучал хрипло, незнакомо. – Нам надо поговорить.
Она молча кивнула.
Я не стал вести ее на улицу, на потеху зевакам. Я просто указал подбородком на лестницу, ведущую на второй этаж. Там, в моем углу, нас никто не потревожит. Она пошла первой, и я следовал за ней, чувствуя, как напряжение в гильдии можно резать ножом.
Мы поднялись на балкон. Утром здесь было тихо и пусто. Я довел ее до самого дальнего угла, к перилам, с которых открывался вид на всю гильдию. Она встала ко мне спиной, глядя вниз. Ее плечи были напряжены.
Я стоял в паре шагов позади, не зная, как начать. Все слова, которые я репетировал всю ночь, вылетели из головы.
– Люси, – я впервые за долгое время назвал ее по имени, и оно прозвучало на моих губах как молитва. Она вздрогнула, но не обернулась.
Я сделал глубокий вдох, собирая остатки мужества.
– Я... Прости меня. За вчерашнее. За всё. За тот поцелуй. Я не имел права. Я вел себя как последняя скотина.
Она молчала. Это молчание было хуже крика.
– Я... – я запнулся, голос сорвался. – Я устал, Люси. Устал бегать. От себя, от гильдии... от тебя. С того самого дня, как ты вернулась, я не нахожу себе места. Сначала это было раздражение, потом оно переросло в... нечто другое. Я не понимал, что со мной происходит. Я уходил на задания, чтобы не видеть тебя, чтобы заглушить это чувство. Но оно возвращалось со мной. Каждый раз.
Я подошел ближе, почти вплотную. Я видел, как дрожат ее плечи.
– Вчера, когда я увидел тебя с Нацу... меня просто сорвало. Ревность. Глупая, уродливая ревность, на которую я не имею никакого права. И я выместил всё это на тебе. Я причинил тебе боль, и я никогда себе этого не прощу. Но я хочу, чтобы ты знала правду.
Я замолчал, подбирая самые главные слова.
– Я давно тебя люблю, Люси. Не как товарища. Не как друга. Я люблю тебя так, как мужчина любит женщину. До безумия, до боли в груди. И я... я не требую от тебя ответа. Я ничего от тебя не требую. Я просто должен был это сказать. Ты заслуживаешь знать правду.
Я закончил и замер, ожидая приговора. Я был готов ко всему: к пощечине, к крику, к тому, что она просто развернется и уйдет.
Она медленно повернулась ко мне. Ее глаза блестели от слез, но это были слезы не боли, а гнева.
– Ты дурак, Лексус Дрейер, – прошептала она, и в ее голосе звенел металл. – Ты законченный, непроходимый дурак.
Она сделала шаг ко мне и ткнула пальцем мне в грудь.
– Ты думаешь, мне было больно от поцелуя? Да, он был грубым, он был злым, но я пережила бы это! Мне было больно от того, что ты сделал потом! Ты сбежал! Ты оставил меня одну на той террасе, разбитую, униженную, со слезами на глазах! Ты должен был остаться! Должен был накричать, извиниться, ударить кулаком в стену, что угодно! Но ты должен был остаться!
Ее голос дрожал, она срывалась, но не останавливалась. Каждое ее слово было как удар хлыста.
– Я всю ночь не спала! Я думала, что я сделала не так? Почему ты так со мной? Сначала ты смотришь на меня так, будто я центр твоей вселенной, защищаешь меня, заботишься обо мне, а потом отталкиваешь, как будто я пустое место! Я сходила с ума, пытаясь понять тебя! И вчера... вчера я наконец-то поняла.
Она замолчала, переводя дыхание. Слезы катились по ее щекам, но она их не замечала.
– Тот поцелуй... он всё расставил по местам. И твою ревность, и твою злость, и то, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. И знаешь, что самое ужасное? Я поняла, что тоже влюблена в тебя.
Мир остановился. Я перестал дышать. Я смотрел на нее и не мог поверить своим ушам.
– Я влюблена в тебя, Лексус, – повторила она тише, но тверже. – В твою силу, в твою скрытую доброту, в твою невыносимую угрюмость. Я влюблена в того Лексуса, который готов разнести полгорода ради своих товарищей, и в того, который приносит мне кофе по утрам, делая вид, что ему просто по пути. И вчерашний твой побег ранил меня сильнее, чем любой удар. Потому что он означал, что ты не веришь в меня. Не веришь в нас.
Она замолчала, и в наступившей тишине был слышен лишь стук моего сердца, который, казалось, сейчас пробьет ребра.
– Люси... – это всё, что я смог выговорить.
Я смотрел на ее заплаканное лицо, на ее дрожащие губы, на которых еще вчера был вкус моих слез, и чувствовал, как внутри меня рушатся последние стены. Шторм утих. На его месте разливалось огромное, теплое, как летнее море, чувство.
Я медленно, боясь спугнуть этот хрупкий момент, поднял руку и осторожно стер слезинку с ее щеки. Ее кожа была такой мягкой.
– Люси... – мой голос был хриплым шепотом. – Можно я тебя поцелую?
Она посмотрела мне в глаза, и в ее взгляде была целая вселенная. Она медленно кивнула, и с ее губ сорвался едва слышный вздох:
– Да...
Я наклонился и коснулся ее губ. Нежно, почти невесомо, давая ей возможность отстраниться. Но она не отстранилась. Она подалась вперед, обвивая руками мою шею, и ответила на мой поцелуй.
И это было совсем по-другому. Этот поцелуй не был битвой. Он был перемирием. Он был обещанием. В нем была вся нежность, которую я так долго прятал, вся тоска, которая сжигала меня изнутри, и вся надежда на будущее, о котором я не смел и мечтать. Я целовал ее, впитывая вкус ее губ, ее дыхание, ее саму. Я прижимал ее к себе, чувствуя, как ее тело идеально ложится в мои объятия, словно недостающий фрагмент моей души, который я наконец-то нашел.
Мы стояли так, посреди пустого балкона, забыв обо всем на свете. О гильдии внизу, о вчерашней боли, о завтрашних проблемах. Были только мы. Громовой шторм, нашедший свою тихую, золотую гавань.
Когда мы наконец оторвались друг от друга, мы просто стояли, прижавшись лбами, и тяжело дышали. Я смотрел в ее сияющие, всё еще влажные от слез глаза и впервые за много лет чувствовал себя... целым. На своем месте.
– Пойдем, – прошептал я, беря ее за руку. Ее пальцы идеально легли в мою ладонь.
Мы спустились вниз. Гильдия всё так же притворно шумела, но когда мы появились на лестнице, держась за руки, разговоры снова начали стихать. Я повел ее к барной стойке, где Мира уже протирала стакан, с улыбкой глядя на нас.
И тут мой взгляд зацепился за дальний столик. Фрид, Бикслоу и Эвергрин сидели там, пытаясь изобразить крайнюю степень безразличия. Фрид с безмятежной улыбкой листал книгу, перевернутую вверх ногами. Бикслоу отчаянно жестикулировал своим «деткам», показывая два больших пальца вверх. А Эвергрин, отвернувшись, элегантно промокала глаза кружевным платком.
Они всё видели.
Я ожидал почувствовать привычное раздражение. Гнев на то, что они лезут в мою жизнь, что подглядывают. Но вместо этого я не почувствовал ничего. Вернее, не так. Я почувствовал легкое, почти незаметное тепло в груди.
Я посмотрел на Люси, которая счастливо улыбалась, заказывая у Миры два сока. Потом снова на свою команду. И впервые в жизни их назойливая забота не казалась мне обузой.
Я усмехнулся. Едва заметно, одними уголками губ. Но Фрид это увидел. И его улыбка стала еще шире.
Пусть смотрят. Пусть смотрит вся гильдия. Мне больше нечего было скрывать. Мой шторм утих. Мое золото было рядом. И на этот раз я не собирался его отпускать. Никогда.