← Назад к обзору

Игры Эндрилов

Пепел и битое стекло

Смерть пахнет не только формалином или сталью. Для Нила Джостена она снова запахла сырым бетоном, дешевым табаком и его собственным ужасом, который он, казалось, вытравил из себя вместе с именем Натаниэля Веснински.

Неделя. Семь дней Нил провел в тумане, который был гуще, чем дым над Колумбией. Он вернулся в общежитие тем вечером — грязный, с порванной губой и глазами, которые видели конец света. Он сказал Эндрю, что ввязался в драку с какими-то залетными фанатами «Шакалов». Это было правдоподобно. Нил всегда умел врать, это был его единственный надежный талант, отточенный годами бегства.

Но ложь Эндрю — это как попытка спрятать пожар за бумажной ширмой.

Правда вскрылась сегодня, когда Нил потерял сознание прямо на разминке. Кевин орал что-то о выносливости, пока Эндрю не перепрыгнул через ограждение аванпоста и не поймал обмякшее тело Нила раньше, чем тот ударился об лед. В лазарете Эбби, снимая с Нила джерси, замерла, и этот звук — резкий вдох ужаса — стал приговором.

Сейчас в комнате в Башне было слишком тихо. Эндрю стоял у окна, спиной к кровати, на которой сидел Нил. На Ниле была огромная черная толстовка Эндрю, скрывающая бинты и синяки, которые уже начали желтеть.

– Эндрю, – голос Нила был едва слышным шелестом.

Эндрю не шелохнулся. Его плечи, обычно такие широкие и надежные, сейчас казались напряженными до предела, словно он был натянутой струной, готовой лопнуть и рассечь всё живое в радиусе мили.

– Семь дней, – произнес Эндрю. Его голос был не просто холодным. Он был мертвым. – Ты молчал семь дней, Абрам.

– Я думал, что справлюсь сам. Это просто... это просто тело, Эндрю. Это ничего не меняет.

Эндрю резко развернулся. Его лицо было бледным, а глаза потемнели до цвета запекшейся крови. Он сделал шаг к кровати, и Нил невольно вжался в подушки — рефлекс, который он ненавидел всем сердцем. Эндрю замер, заметив это мимолетное движение. На его лице отразилась такая гримаса боли, которую Нил никогда не видел прежде.

– Это меняет всё, – Эндрю почти прошипел эти слова. – Я обещал. Я обещал, что буду защищать тебя. От Морияма, от твоего отца, от всего мира. И где я был, когда ты шел по этой гребаной улице?

– Ты не мог знать, – Нил потянулся к нему, но рука дрогнула и упала на покрывало. – Ты не виноват. Я сам решил пойти пешком. Я хотел проветриться.

– Замолчи, – Эндрю подошел вплотную и опустился на колени перед кроватью, чтобы их глаза были на одном уровне. Он не касался Нила. Его руки были сцеплены в замок за спиной, словно он боялся, что если позволит им волю, то разрушит эту комнату. – Ты лгал мне в лицо. Каждую ночь, когда я ложился рядом, ты дрожал, а я думал, что тебе просто холодно. Я — монстр, Нил. Но я должен был быть твоим монстром. Охранять твой порог. А я проспал, пока тебя рвали на части.

– Посмотри на меня, – потребовал Нил. – Эндрю, посмотри на меня.

Миньярд поднял взгляд. В нем не было ярости, направленной на Нила. Там была бездонная, выедающая душу ненависть к самому себе.

– Ты не подвел меня, – Нил подался вперед, превозмогая боль внизу живота и в мышцах. – Ты здесь сейчас. Ты не ушел, когда узнал. Ты не смотришь на меня с жалостью, как Ваймак или Эбби. Ты злишься, потому что тебе не всё равно.

– Мне никогда не было «всё равно», ты, рыжий мученик, – Эндрю медленно протянул руку. Его пальцы замерли в сантиметре от щеки Нила. – Да или нет?

– Да. Всегда да.

Эндрю коснулся его кожи так осторожно, словно Нил был сделан из тончайшего льда, готового треснуть от малейшего вздоха. Он провел большим пальцем по скуле, очерчивая контур шрама. В этом жесте было столько нежности, что у Нила перехватило дыхание. Это было страшнее, чем любая вспышка гнева.

– Больше никаких прогулок в одиночку, – голос Эндрю стал жестче, возвращаясь к привычному тону контроля. – Никаких «я справлюсь сам». Ты больше не беглец, Нил. Ты — моя ответственность. Если ты устал — я несу тебя. Если тебе больно — я убиваю причину боли. Ты понял?

– Ты не можешь носить меня на руках вечно, Эндрю.

– Хочешь проверить? – карие глаза сузились.

На следующее утро Лисы увидели то, что заставило даже Кевина забыть про расписание тренировок. Когда команда выходила из Башни к автобусу, Нил, который всё еще выглядел бледным и осунувшимся, споткнулся на лестнице. Он не упал — Эндрю подхватил его за локоть прежде, чем Нил успел осознать потерю равновесия.

– Я в порядке, – привычно отозвался Нил, пытаясь выпрямиться.

– Нет, не в порядке, – отрезал Эндрю.

На глазах у всей команды, у замерших Ники и Аарона, Эндрю просто подхватил Нила под бедра и спину. Нил охнул, инстинктивно обхватывая шею альфы руками.

– Эндрю, поставь меня! Все смотрят! – прошипел Нил, чувствуя, как краснеют кончики ушей.

– Пусть смотрят, – бросил Эндрю, направляясь к машине. – Мне плевать на них. Тебе тяжело стоять, я это вижу по твоим зрачкам. Ты не сделаешь больше ни шага, пока я не решу, что твои ноги тебя держат.

Ники издал какой-то задушенный звук, похожий на писк, но один взгляд Эндрю заставил его моментально прикинуться деталью ландшафта. Аарон просто сплюнул и отвернулся, хотя в его взгляде, скользнувшем по Нилу, читалось странное, колючее сочувствие.

Весь день на корте прошел в странном режиме. Эндрю не отходил от Нила ни на шаг. Когда Ваймак попытался дать Нилу легкое упражнение с мячом, Эндрю просто встал перед тренером, скрестив руки на груди.

– Он не выйдет на поле сегодня, – произнес Эндрю.

– Эндрю, ему нужно двигаться, чтобы мышцы не застоялись, – попытался возразить Ваймак, хотя по его лицу было видно, что он уже проиграл этот спор.

– Он будет сидеть на скамейке и пить воду, – Эндрю даже не повысил голос, но в воздухе отчетливо запахло озоном и угрозой. – А я буду следить за тем, чтобы никто, включая тебя, Кевин, не подходил к нему ближе, чем на три фута.

Кевин, который уже открыл рот с очередным замечанием про «Воронов», тут же его закрыл.

Нил сидел на скамейке, закутанный в две куртки, и наблюдал за тем, как Эндрю тренируется. Миньярд был похож на разъяренный вихрь. Его защита ворот сегодня была за гранью человеческих возможностей. Он отбивал мячи с такой яростью, словно каждый из них был головой того подонка, который посмел тронуть Нила.

Когда тренировка закончилась, Нил попытался встать самостоятельно, но ноги действительно подвели его — слабость после недели голодовки и стресса дала о себе знать. Он пошатнулся.

Эндрю оказался рядом мгновенно. Он не произнес ни слова упрека. Он просто снова поднял Нила на руки, прижимая его к своей широкой груди. Нил уткнулся носом в изгиб его шеи, вдыхая запах сигарет и того самого хвойного аромата, который всегда означал «безопасность».

– Ты слишком тяжелый для такого маленького роста, – пробормотал Нил, пытаясь разрядить обстановку.

– Ты весишь не больше мешка с костями, Джостен. Если ты не начнешь есть, я впихну в тебя еду силой.

– Ты обещал уважать мои границы.

– Границы меняются, когда ты перестаешь о себе заботиться. Теперь я — твоя граница.

В машине, по дороге обратно, Эндрю вел одной рукой, а вторую положил на колено Нила. Его хватка была собственнической, тяжелой, но в ней не было ни капли того насилия, которое Нил пережил неделю назад. Это был якорь.

Когда они вернулись в комнату, Эндрю запер дверь на все замки — жест, который он раньше делал редко, доверяя своей репутации. Он заставил Нила раздеться и лично осмотрел каждый синяк, нанося мазь с пугающей сосредоточенностью.

– Эндрю, – Нил перехватил его запястье, когда пальцы альфы коснулись темного пятна на его бедре. – Прекрати винить себя. Пожалуйста.

Эндрю замер. Его челюсти сжались так сильно, что на щеках заиграли желваки.

– Я должен был быть там, – повторил он, как мантру.

– Ты здесь сейчас, – Нил потянул его на себя, заставляя сесть на кровать. – Тогда меня окружала тьма. А сейчас я вижу тебя. Это единственное, что имеет значение.

Эндрю долго молчал, глядя на свои руки. Те самые руки, которые могли убить, которые могли держать ножи, которые могли связывать Нила в их играх, даря удовольствие. Теперь они казались ему бесполезными, потому что не смогли предотвратить катастрофу.

– Мы больше не будем играть в контроль, Нил, – наконец произнес он. – По крайней мере, не так.

– Почему? – Нил нахмурился.

– Потому что сейчас тебе не нужно отдавать власть. Сейчас тебе нужно знать, что власть над твоим миром принадлежит мне, и я не допущу, чтобы кто-то еще переступил черту. Теперь правила устанавливаю я не ради игры, а ради твоей жизни.

Эндрю лег на кровать, увлекая Нила за собой. Он устроил его так, чтобы голова омеги покоилась на его плече, а его собственная рука надежно обхватывала Нила поперек талии, создавая живой щит.

– Ты спишь, Абрам, – скомандовал Эндрю. – А я смотрю.

– Ты не можешь не спать вечно.

– Поспорим?

Нил закрыл глаза. Впервые за неделю кошмары, ждавшие его на границе сознания, отступили. Потому что рядом был Эндрю. Потому что Эндрю был готов нести его через любую боль — буквально и фигурально.

Спустя час, когда дыхание Нила стало ровным и глубоким, Эндрю осторожно коснулся губами его рыжих волос.

– Я найду их, – прошептал он в темноту комнаты. – Я найду каждого, кто прикасался к тебе. И тогда они узнают, что такое настоящий контроль.

В эту ночь Эндрю Миньярд не сомкнул глаз. Он охранял свою семью. Он охранял своего омегу. И в каждом его вдохе была клятва: больше ни одного шрама, который нанес не он. Больше ни одной слезы, которую он не сможет вытереть.

Нил Джостен мог больше не бежать. Эндрю Миньярд стал его тупиком, его крепостью и его единственным законом. И если для этого нужно было носить Нила на руках через весь мир — Эндрю бы не дрогнул.

Утром, когда первые лучи солнца коснулись подоконника, Нил проснулся от ощущения тепла. Эндрю всё еще был там, его взгляд был прикован к лицу Нила.

– Да или нет, Эндрю? – спросил Нил, улыбаясь впервые за долгое время.

Эндрю помедлил, а затем наклонился и коснулся своими губами его лба.

– С тобой — всегда «да», кролик.

Это была их новая реальность. Хрупкая, болезненная, пропитанная пеплом прошлого, но абсолютно непоколебимая. Эндрю больше не позволял Нилу падать. А Нил наконец-то позволил себе быть тем, кого защищают.

Контроль сменил форму, став не оковами, а опорой. И в этом новом мире, где Эндрю носил его на руках, Нил Джостен впервые почувствовал, что он действительно дома.