ИнCест - это плохо.
Ошейник для сломанного зверя
В темноте чужой кухни время не текло – оно капало густой, ржавой жижей, отмеряя каждую секунду ударами тупой боли в затылке.
Для всего остального мира ночь пронеслась мимолётным серым мороком. Эд спал тяжелым, глухим сном человека, заглушившего совесть ударной дозой успокоительного. Рейчел отдыхала за закрытыми дверями спальни, свернувшись в шелках с чувством выполненного долга и злорадного триумфа. Даже Эшли отключилась где-то в гостиной, растворив свое присутствие в вязких тенях.
Но для Аша эта ночь стала персональным девятым кругом ада.
Пластиковые строительные стяжки намертво врезались в запястья. Кисти рук давно потеряли чувствительность, превратившись в два холодных, распухших синюшных куска мяса, намертво притянутых к дубовым перекладинам стула. Капроновая верёвка туго стягивала грудь, пережимая лёгкие при каждом вдохе, словно колючая проволока. Но физическая боль была лишь крошечной искоркой на фоне того безумного, раздирающего шторма, который бушевал внутри его расколотого черепа.
Чип на затылке раскалился. Он пульсировал противным, ядовито-фиолетовым маревом, отдаваясь в зубах металлическим привкусом фольги и сухим треском статического электричества.
В голове Аша не было покоя. Мысли сталкивались, как несущиеся на полной скорости товарные поезда, крошась в кровавую кашу.
Сначала пришла слепая, клокочущая ярость.
*«Я убью их, – билось в висках бешеным набатом. – Я вырву эти чертовы ножки у стула, я дождусь, пока они уснут, и перегрызу Рейчел её тонкую, надушенную глотку. Я телепортируюсь прямо в ее сон и вытащу наружу все её потроха. А Эшли... я сотру её. Я сожгу её сущность, чтобы она больше никогда не смела трогать меня своими ледяными руками!»*
Он дергался, сдирая кожу на щиколотках о капроновые узлы, скрипел зубами так, что эмаль крошилась во рту. Ему хотелось крови. Ему хотелось заставить их всех ползать на коленях, молить о пощаде, захлёбываться тем же страхом, которым они кормили его последние несколько часов.
Но стоило волне гнева разбиться о глухую стену собственной беспомощности, как на смену ей приходил липкий, тошнотворный, уничтожающий стыд.
Перед глазами всплывало лицо Ами. Белое. Застывшее. Глаза, полные такого первобытного омерзения, словно она смотрела не на двоюродного брата, с которым делила детские секреты, а на раздувшийся, кишащий опарышами труп.
*«Она видела. Она всё видела внутри меня».*
Аша замутило. Желудок сжался в судорожном спазме, к горлу подступила горькая желчь. Он вспомнил, как сидел у ее ног. Как дышал запахом ее волос. Как его изломанный, отравленный экспериментами Арарата мозг методично выстраивал план подчинения, расчетливо примеряя на единственную оставшуюся опору цепи зависимости.
Он ведь не хотел быть монстром. Он правда не хотел! В его понимании это была любовь, забота, попытка склеить разорванный мир, но на выходе получалась только грязь, насилие и ужас.
А следом накатило воспоминание о Николь. О захлопнувшейся двери. О детском плаче в глубине коридора.
Они все от него бежали. Николь выставила за порог. Ами выгнала на мороз с проклятиями. Шен – его собственная, отколотая частица души – предпочел дрожать в клоповнике с покалеченным полудурком Нэйтом, лишь бы не дышать с ним одним воздухом. Эд отвернулся.
*«Я яд, – билась в темноте единственная, кристально ясная мысль, пробившая толщу шизофренического бреда. – Всё, к чему я прикасаюсь, гниет. Я чудовище. Папа вырастил из меня чудовище, и я не умею быть никем другим».*
Вина навалилась на плечи неподъемной могильной плитой, выдавливая из глаз горячие, злые слезы. Они текли по грязным, окровавленным щекам, капали на воротник сырой толстовки. Аш беззвучно скулил, уткнувшись подбородком в сдавленную грудь.
И на самом дне этого черного отчаяния, в глубине выжженного дотла сознания, зародилось новое, извращенное, жуткое желание.
Оно пришло как спасение. Как единственная форма существования, которая могла бы заслужить прощение.
*«Если я стану псом... – лихорадочно шептал внутренний голос, пока чип глухо гудел на частоте затухающей боли. – Если я просто перестану решать. Перестану думать. Перестану хотеть чего-то своего. Если я стану послушной, безропотной тварью, которая сидит у ноги и ждет команды... Они же перестанут меня бояться? Они перестанут захлопывать передо мной двери?»*
Ему больше не нужна была месть. Месть была слишком сложной, слишком опасной. Ему нужен был хозяин. Нужна была жесткая рука, которая будет держать его на поводке, натягивая цепь каждый раз, когда в голове вспыхнет искра безумия. Он был готов ползать на брюхе. Был готов молча сносить пинки Рейчел, ледяные взгляды Эшли, презрение Эда – лишь бы они не выгоняли его обратно в холодную пустоту.
Он хотел стать верным. Податливым. Безопасным псом, у которого вырвали зубы, чтобы он больше никогда и никого не смог укусить.
Когда сквозь жалюзи на кухне пробились первые бледные, пепельно-серые лучи весеннего рассвета, Аш уже не шевелился. Он висел на веревках, обмякший, с опущенной головой и пустым, остекленевшим взглядом, глядящим в пол между собственных неподвижных ступней.
***
В квартире Николь утро пахло остывшим цикорием и влажным детским мылом.
Марк забрал детей еще в семь. Николь помнила это смутно: щелчок замка, негромкий бас брата, сказавшего что-то ободряющее, тихий лепет дочки и шарканье маленьких сапожек двухлетнего сына по коридору. Марк сдержал слово – увел их в сад сам, дав ей возможность хотя бы пару часов побыть не матерью, не оплотом стойкости, а просто живым человеком.
Но поспать не удалось.
Николь сидела на диване, подтянув худые колени к подбородку и завернувшись в колючий шерстяной плед. Ее била мелкая, нервная дрожь – привычный спутник хронического недосыпа и выжженной нервной системы. Ей только недавно исполнилось восемнадцать, но внутри она чувствовала себя ветхим, осыпающимся домом, из которого вынесли все несущие стены. Выкидыш, аборт, бесконечные истерики, сумасшедший муж со своими галлюцинациями и фантомными двойниками...
Короткий, негромкий, но отчетливый стук в дверь заставил ее вздрогнуть.
Николь замерла, прислушиваясь. Стук повторился – три размеренных удара костяшками пальцев. Никакой спешки, никакого безумного напора, какой бывал у Аша или Рай.
Тяжело вздохнув и едва волоча ноги в теплых носках, Николь поплелась в прихожую. Она посмотрела в глазок. На лестничной площадке стояла знакомая фигура в мешковатой кожаной куртке, с короткими темными волосами и неизменной сигаретой, зажатой за ухом.
Николь повернула защелку и приоткрыла дверь.
– Привет, мертвецам, – спокойно произнесла Кири, окинув хозяйку квартиры внимательным, цепким взглядом.
– Привет... – хрипло отозвалась Николь, отступая на шаг назад и пропуская подругу внутрь. – Заходи. Только тихо, у меня голова раскалывается.
Кири перешагнула порог, аккуратно скинула тяжелые армейские ботинки и повесила куртку на крючок. Ей было девятнадцать, но в ее повадках сквозила та невозмутимая, непробиваемая броня, которой обрастают люди, с головой окунувшиеся в чужое дерьмо и научившиеся в нем плавать. Кири была близкой подругой Эшли. Она знала всю подноготную этой ненормальной семейки, видела Аша в моменты его самых диких психозов и сама не раз вытаскивала эту парочку из передряг, где грань между изменами, насилием и клинической психиатрией стиралась окончательно. Удивить ее в этой жизни не могло уже абсолютно ничего.
– Детей Марк увел? – спросила Кири, проходя на кухню с хозяйской уверенностью.
– Да, – Николь сползла на кухонный стул, обхватив голову руками. – Полчаса назад.
– Молодец парень. А ты выглядишь так, будто тебя неделю полоскали в хлорке, а потом забыли высушить.
– Спасибо за комплимент, Кири. Я ценю твою деликатность, – с горькой усмешкой пробормотала Николь, не поднимая глаз.
Кири не стала спорить. Она набрала в чайник воды, щелкнула кнопкой и повернулась к девушке, оперевшись поясницей о край гарнитура. Ее руки были спрятаны в карманы потертых джинсов.
– Я по делу, Ник. Мне нужны Эшли и Аш. Они пропали со всех радаров. Телефон Аша вне зоны, Эшли не выходит на ментальную связь со вчерашнего вечера. Я знаю, что ты выставила его к чертовой матери, и правильно сделала. Но мне нужно знать, где этот цирк сейчас гастролирует.
Николь поморщилась, словно от зубной боли:
– Кири, умоляю. Я не знаю. И знать не хочу. Он больше не моя проблема. Пусть хоть с моста спрыгнет, мне плевать. Мне детей поднимать надо, а не следить за его припадками.
– Я знаю, что тебе плевать, – мягко, без тени осуждения ответила Кири. Она сделала шаг вперед, опустилась на корточки рядом со стулом Николь и положила свою загрубевшую, теплую ладонь поверх ее ледяных пальцев. – Ты выдержала больше, чем любая на твоем месте. Но послушай меня. Ты же знаешь, что будет, если Аш окончательно сорвет резьбу без присмотра. Он опасен. Не для тебя – к тебе он на пушечный выстрел не подойдет, пока Марк рядом. Но если он убьет кого-то или убьется сам, ментальная волна размажет Эшли. А она моя подруга. Единственная, ради кого я еще ввязываюсь во все это дерьмо.
Николь подняла тяжелые, покрасневшие глаза. В них стояли слезы бессилия.
– Я не общаюсь с ними, Кири. Ами трубку не берет. Рай звонила вчера в истерике, несла какую-то чушь про разбитые тарелки и полицию, я сбросила...
– Позвони Эду, – прямо глядя ей в глаза, сказала Кири. Голос ее был ровным, гипнотически спокойным. – Эд единственный, кто сохраняет остатки мозга в этом дурдоме. Ему ты не чужая. Он ответит. Спроси у него, где они. Ради меня, Ник. Пожалуйста. Я ведь никогда тебя ни о чем не просила, а из скольких ям мы вместе вылезали – сама помнишь.
Николь замерла. В памяти всплыли бесконечные ночи, когда именно Кири сидела с ней в больничных коридорах после выкидыша, пока Аш пускал бумажные самолетики на улице; как Кири привозила детскую смесь, когда денег не было даже на хлеб, а сам Аш забывал, в каком году родился.
– Черт с тобой, – выдохнула Николь, высвобождая руку и нашаривая на столе старенький телефон с треснутым экраном.
Она нашла контакт «Эдвард» и нажала вызов, включив громкую связь.
Гудки тянулись бесконечно долго. Раз, два, три, четыре... Николь уже хотела сбросить, когда на том конце трубки щелкнуло, и раздался тяжелый, прокуренный, намертво уставший голос старшего брата:
– Алло. Николь?
– Привет, Эд, – с трудом сглотнув вязкую слюну, произнесла она. – Извини, что так рано.
– Ничего, я не спал, – в трубке послышался шорох зажигалки и глубокий вдох. – Что-то случилось? С детьми все в порядке?
– С детьми да. Марк помог, отвел в сад. Эд... я насчет Аша.
На том конце провода повисла тяжелая, гулкая пауза. Было слышно, как Эд медленно выпускает дым сквозь зубы.
– Зачем он тебе? Ты же выставила его.
– Не мне, – Николь бросила взгляд на напряженно слушающую Кири. – Кири здесь. Она ищет Эшли. Говорит, они исчезли, на связь не выходят. Рай вчера несла бред... Где они, Эд?
Мужчина тяжело, натужно вздохнул. В этом вздохе слышалась такая же вековая усталость, какая давила сейчас и саму Николь.
– Они у меня, – глухо ответил Эд. – Приперлись среди ночи. У Ами произошел скандал... этот урод перешел все границы. Я не буду вдаваться в подробности, Николь, тебе это дерьмо слушать ни к чему, побереги нервы. Скажу только одно: Рейчел и Эшли взяли ситуацию в свои руки.
Кири приподняла бровь, наклоняясь ближе к микрофону.
– Что значит «в свои руки», Эд? – не выдержала она, подав голос.
– То и значит, Кири, – отозвался Эд, узнав ее голос. – Наш драгоценный младший братик сейчас сидит на моей кухне. Привязан к стулу капроном и строительными стяжками. Обезврежен. Эшли спит, Рейчел караулит. Если хочешь забрать свою подругу – приезжай. Заодно посмотришь на этот живой экспонат, пока Рейчел не решила сдать его на опыты старым коллегам отца.
Николь прижала пальцы к губам. Образ связанного, беспомощного Аша резанул по сердцу остаточной, фантомной болью. Ей было жалко его – той жалкой, ядовитой жалостью, от которой она пыталась избавиться последний месяц. Но одновременно с этим внутри шевельнулось мрачное, жестокое облегчение: *Он на привязи. Значит, он больше никого не сломает.*
– Я поняла тебя, Эд, – ровно произнесла Кири. – Буду через сорок минут. Ничего с ним не делайте до моего приезда.
– Постараемся, – бросил Эд и оборвал звонок.
В кухне снова воцарилась тишина, нарушаемая только закипающим чайником. Вода бурлила, пар валил из носика, согревая холодный воздух.
Кири поднялась на ноги, подошла к своей куртке, повисшей на спинке стула, и пошарила в глубоком боковом кармане. Она извлекла оттуда небольшую, плотную пачку в матовой крафтовой упаковке с зеленым иероглифом на боку и аккуратно положила ее на стол перед Николь.
– Вот, – сказала Кири.
Николь непонимающе моргнула, глядя на пачку:
– Что это?
– Зеленый чай. Настоящий, крупнолистовой, с жасмином и мятой. Мне на прошлой неделе один знакомый притащил из специализированной лавки. Он без химии, снимает спазмы и успокаивает нервы лучше любого рецептурного дерьма. Заваришь себе прямо сейчас, бросишь пару листиков на кружку.
Николь смотрела на пачку, чувствуя, как ком подступает к горлу. Простая, приземленная человеческая забота трогала ее сейчас сильнее, чем любые слова сочувствия.
– Спасибо, Кири...
– Не за что, – отмахнулась девушка, натягивая ботинки у порога. Она накинула куртку, застегнула молнию до самого подбородка и обернулась, держась за дверную ручку. Ее взгляд снова стал жестким, собранным, готовым к встрече с новым кошмаром. – А теперь послушай меня, Ник. Закрой за мной дверь на все замки. Завари этот чертов чай, выпей его горячим, зашторь окна и ложись в кровать. Спи. Спи столько, сколько сможешь, пока Марк не приведет мелких. Выкинь Аша из головы. Его посадили на цепь те, кто умеет с ним обращаться. Твоя война закончилась.
Николь слабо, вымученно улыбнулась уголками губ:
– Постараюсь.
– Не постарайся, а сделай, – отрезала Кири. – Выспись, Николь. Ты заслужила эту тишину.
Дверь тихо щёлкнула, выпуская гостью на лестничную клетку.
Николь повернула нижний замок, затем верхний и накинула цепочку. Впервые за долгое время эти щелчки металла не вызывали у нее паники.
Она вернулась на кухню, выключила чайник и бережно, почти благоговейно надорвала плотную пачку с жасминовым чаем. Тонкий, свежий травяной аромат мгновенно заполнил тесное пространство, перебивая застарелый запах хлорки и вчерашней тревоги.
А за окном разгоралось утро. Где-то на другом конце пригорода, в стерильной кухне за высоким забором, ее бывший муж с раскаленным чипом в голове учился быть послушной собакой, пока к нему сквозь утренний туман уже мчалась та единственная, кто не боялся смотреть чудовищам прямо в пасть.