ИнCест - это плохо.
Поводок из нейлона и пепла
Утренний свет сочился сквозь жалюзи на кухне Эда тонкими, стерильными полосами, превращая осевшую за ночь пыль в медленно кружащуюся взвесь.
На плите тихо урчала турка. Рейчел сидела напротив связанного парня, закинув ногу на ногу и придерживая край бордового шёлкового халата. В одной руке она держала крошечную фарфоровую чашку с чёрным эспрессо, в другой дымилась очередная ментоловая сигарета. Пепел падал в хрустальное блюдце с едва слышным сухим шорохом.
Она не спускала с Аша глаз.
Впрочем, караулить было уже некого. Тот бешеный зверь, который всего несколько часов назад хрипел, скалился окровавленными зубами и пытался разнести дубовый стул, исчез без следа. Перед ней висела на капроновых верёвках жалкая, полуживая кукла.
Аш не шевелился. Его голова безвольно упала на грудь, мокрые, грязные пряди волос слиплись, закрывая лицо. Запястья, намертво стянутые толстыми чёрными полосами нейлона, опухли и приобрели тревожный синюшно-багровый оттенок, но парень больше не дёргал руками. Даже дыхание его стало поверхностным, коротким, почти неслышным – он берёг рёбра, в которые врезались узлы.
Шрам на затылке остыл. Фиолетовое марево, пугавшее Рейчел ночью, сменилось тусклым, мертвенным мерцанием металлического бугорка, словно чужой прибор в черепе перешёл в режим энергосбережения после чудовищного перегрева.
В прихожей послышались тяжёлые шаги. Эд вошёл на кухню, на ходу застёгивая пуговицы тёмного свитера. Лицо мужчины казалось высеченным из серого песчаника – бессонная ночь и разговор с Николь выжали из него последние соки.
– Живой? – глухо спросил он, бросив короткий взгляд на брата.
– К сожалению, – сладко улыбнулась Рейчел, выпуская струйку ментолового дыма в потолок. – Даже пульс прощупывается. Правда, наш буйный пациент наконец-то научился хорошим манерам. Ни слова за последние четыре часа. Даже под себя не сходил, какая сознательность.
Эд подошёл к столу, налил себе из чайника остывшей воды и залпом выпил.
– Кири звонила, – сказал он, ставя кружку на столешницу. – Сказала, будет через сорок минут. Значит, подъедет с минуты на минуту.
– Прелестно, – протянула женщина, стряхивая пепел. – Ещё одной малолетней оторвы в армейских ботинках мне на кухне не хватало. Собрали бы уже весь свой паноптикум в товарный вагон и пустили под откос.
Аш вздрогнул.
Он не поднял головы, но его плечи мелко, судорожно напряглись. Пересохшие, потрескавшиеся губы шевельнулись, из горла вырвался хриплый, каркающий звук, похожий на шелест наждачной бумаги:
– Я... я хороший.
Эд замер. Рейчел медленно опустила чашку на блюдце, с любопытством прищурившись.
– Что ты там проскулил, юродивый? – с ледяной усмешкой поинтересовалась она.
Аш с видимым трудом, преодолевая дикую боль в затёкшей шее, приподнял подбородок. Его лицо было страшным: бледное до синевы, перемазанное засохшей кровью и дорожками ночных слёз. Но страшнее всего были глаза.
В них не осталось ни намёка на привычную детскую дурашливость. Не было там и той хищной, липкой похоти, которая ночью едва не погубила Ами. Взгляд парня был пустым, влажным и абсолютно, пугающе собачьим.
– Я хороший, – повторил он тише, сипя и заискивающе заглядывая Рейчел прямо в зрачки. – Я не буду шуметь. Я не буду просить есть. Если... если вам мешает стул, можно посадить меня на коврик у двери. Я умею сворачиваться клубком. Папа... папа закрывал меня в ящике под верстаком, я там по три дня сидел и не лаял. Я умею. Только не выгоняйте. Пожалуйста.
Эд отвернулся к окну, желваки на его челюсти очертились острыми углами. Воспоминания о покойном Арарате и его пыточных «уроках послушания» ударили под дых с привычной тошнотворной силой.
Рейчел же, напротив, подалась вперёд. Её тонкие губы изогнулись в широкой, ядовитой улыбке абсолютного победителя. Ей нравилось то, что она слышала. Ей безумно нравилось видеть, как это опасное, непредсказуемое существо ломается пополам, вымаливая себе право на существование в качестве дворового пса.
– Надо же, – пропела она, наклоняясь ближе и стряхивая тлеющий пепел прямо на мокрый носок ботинка Аша. – Какая трогательная дрессировка. Эдвард, смотри, твой братик делает первые успехи.
Аш даже не дёрнул ногой, когда горячая искра прожгла ткань. Он лишь часто, по-собачьи задышал, не отводя умоляющего взгляда.
– Я могу носить тапочки, – прошептал он, и голос его сорвался на прерывистый писк. – Зубами. Руки можно не развязывать. Я зубами всё могу. Только скажите.
– Замолчи, Аш, – сквозь зубы бросил Эд, не оборачиваясь. – Заткнись, ради всего святого.
В этот момент за высоким забором раздался глухой, требовательный стук в калитку. Три удара, тяжёлых и размеренных.
– А вот и твоя группа поддержки, – Рейчел откинулась на спинку стула, затягиваясь сигаретой. – Иди, Эдвард. Открой этой оборванке.
Эд молча вышел в прихожую. Сквозь полуприкрытую кухонную дверь было слышно, как хлопнула входная дверь, зашуршал мокрый гравий под ногами во дворе, а затем лязгнул массивный металлический засов калитки.
Спустя минуту в дом вошли двое.
Кири переступила порог кухни первой, и стерильное, надушенное пространство дома Эда мгновенно наполнилось запахом сырой кожи, дешёвого табака и промозглого уличного ветра. На её коротких тёмных волосах блестели капли мороси, воротник потрёпанной кожанки был поднят, а тяжёлые армейские ботинки оставили на полированном полу два жирных, мокрых следа.
Она не стала здороваться. Её цепкий, холодный взгляд за доли секунды отсканировал помещение: напряжённая спина Эда в дверях, холёная Рейчел с чашкой кофе и, наконец, стул посреди комнаты.
Кири замерла. Её брови медленно поползли вверх.
– Ни хера себе утренник, – негромко, абсолютно будничным тоном произнесла она, засунув руки в карманы куртки. – Я знала, что у вас тут не скучно, но чтобы настолько... Вы его ещё на цепь посадите и миску поставьте. Для полного антуража.
– Могу и на цепь, – парировала Рейчел, окинув гостью презрительным взглядом с ног до головы. – Если этот кусок дерьма не научится держать свои руки при себе. Ты запачкала мне плитку, деточка. Разуйся, пока я не заставила тебя слизывать эту грязь.
Кири даже не моргнула. Она вытащила одну руку из кармана, медленно сняла застрявшую за ухом сигарету и повертела её в пальцах:
– Не переживай, тётя. Высохнет – само отвалится. Где Эшли?
Воздух в дальнем углу кухни сжался с едва слышным сухим щелчком.
Эшли не телепортировалась эффектно – она словно выскользнула из тени холодильника, тяжело прислонившись плечом к стене. Её лицо было бледным, под глазами залегли иссиня-чёрные провалы. Женская копия Аша выглядела так, будто пропустила через себя высоковольтный разряд: ментальная связь с истерзанным разумом близнеца выжгла её изнутри.
– Я здесь, – хрипло сказала она.
Её каменная маска, которую она держала перед всеми остальными, дала трещину. При виде Кири плечи Эшли заметно опустились, в глазах мелькнула глухая, отчаянная беспомощность, которую она никогда в жизни не позволила бы себе показать Эду или Рейчел.
Кири подошла к ней вплотную. Без лишних слов, без сантиментов она положила свою ладонь Эшли на затылок, слегка сжала пальцы, заставляя ту поднять голову, и внимательно вгляделась в зрачки подруги.
– Хреново выглядишь, – констатировала Кири. – Тебя рикошетом зацепило?
– Он... он всю ночь перестраивал структуру мыслей, – тихо, одними губами выдохнула Эшли, прикрывая глаза и на секунду утыкаясь лбом в плечо Кири, вдыхая знакомый запах сырости и табака. – Я не могла уснуть. Это было как слушать, как в соседней комнате методично ломают кости. Он себя стёр, Кир. Он загнал себя в угол.
Кири выпустила её шею, повернулась и сделала два шага к стулу, на котором сидел Аш.
Парень вздрогнул от её приближения. Он медленно поднял глаза, и в его взгляде мелькнула робкая, просящая искорка:
– Кири... Привет. Ты же... ты же скажешь им? Я не кусаюсь. Я послушный. Рейчел сказала, что если я буду смирным, меня не убьют. Я умею быть смирным.
Кири опустилась на корточки прямо перед ним. Её лицо оставалось непроницаемым. Она протянула руку и грубо, без церемоний схватила его за подбородок, поворачивая голову парня то вправо, то влево, осматривая багровые следы от ударов, разбитую губу и запёкшуюся кровь.
– Ты посмотри на него, – хмыкнула она, отпуская его лицо. – Шизофреник возомнил себя пуделем. Аш, ты совсем ебанулся? Какая, к чёрту, покорность? Ты кого здесь наебать пытаешься?
– Я не наёбываю! – в панике вскрикнул парень, и верёвки на его груди натянулись, сдавливая лёгкие. – Кири, честно! Я всё понял! Я плохой, я ядовитый, из-за меня Николь плакала, Ами чуть с ума не сошла... Я не хочу больше быть главным! Пусть они командуют! Пусть Рейчел бьёт, если я что-то не так сделаю, я даже не пикну! Только не выгоняйте на улицу... Там холодно. Там Шен с этим уродом... Там папины тени в подворотнях стоят...
Его затрясло. Настоящая, неконтролируемая истерика снова подкатила к горлу, чип на затылке глухо щёлкнул, отзываясь резким импульсом боли.
Кири не ответила. Она перевела взгляд на его запястья. Черный пластик строительных стяжек врезался в мясо так глубоко, что края ран уже сочились сукровицей. Кисти рук напоминали раздувшиеся баклажаны.
– Эд, – не оборачиваясь, бросила Кири. – Нож дай.
Рейчел мгновенно подобралась, как кобра перед броском:
– Никаких ножей. Он останется связанным.
– Ты глухая, что ли, барби перезрелая? – Кири медленно поднялась на ноги и повернулась к хозяйке дома. В её серых глазах не было страха – там плескалась та тупая, опасная готовность к насилию, которая появляется у людей, выросших на самом дне. – У него некроз начнётся через пару часов. Ты хочешь, чтобы у тебя на кухне гнили две ампутированные культи? Менты приедут – ты им будешь рассказывать про семейное воспитание? Нож сюда, Эд. Быстро.
Эд молча, не глядя на жену, подошёл к магнитной полосе на стене, снял широкий разделочный нож с черной рукоятью и протянул его Кири.
– Эдвард! – зашипела Рейчел, но муж лишь отмахнулся от неё тяжёлым, давящим жестом:
– Хватит, Рейч. Кири права. Если он сгниёт в нашем доме, разгребать придётся мне.
Кири перехватила нож удобнее, снова опустилась на корточки за спиной Аша.
– Не дергайся, собака Павлова, – буркнула она. – Уши тебе Эшли уже надрала, не хватало ещё, чтобы я тебе сухожилия перерезала.
Лезвие с глухим треском поддело толстый пластик. Щёлк – первая стяжка лопнула, брызнув напряжением. Щёлк – вторая.
Руки Аша бессильно упали вниз, ударившись о деревянные ножки стула. Парень глухо застонал от дикой, огненной боли, когда застоявшаяся кровь хлынула по пережатым сосудам обратно в онемевшие пальцы. Он скорчился, всхлипывая и прижимая подбородок к груди.
Капроновые верёвки на торсе и ногах Кири трогать не стала.
– Достаточно, – сказала она, поднимаясь и небрежно бросая нож на стол рядом с фарфоровой чашкой Рейчел. Лезвие звякнуло о блюдце, женщина брезгливо отшатнулась. – Руки целы, но сбежать он не сбежит. Теперь слушайте сюда, святое семейство.
Кири опёрлась поясницей о край кухонного стола, скрестив руки на груди. Её взгляд по очереди скользнул по каждому: испуганный, скулящий Аш; истощённая, стоящая в тени Эшли; насупленный Эд; кипящая от ярости Рейчел.
– Шен утащил Нэйта в какую-то халупу на окраине, – заговорила Кири ровным, деловым тоном. – Я знаю этот район, там три квартала сплошных притонов. Нэйт на грани суицида, Шен – на грани ментального распада. Если Шен сдохнет от тоски, Аша перекосит окончательно, потому что треть личности оторвёт с мясом. А вместе с Ашем на тот свет отправится и Эшли. Этого я допустить не могу.
– Какая потеря для человечества, – процедила сквозь зубы Рейчел, нервно щёлкая зажигалкой.
– Заткнись, пока я не засунула эту зажигалку тебе в глотку, – без тени эмоций отозвалась Кири. – Эд, у тебя есть выбор. Ты можешь держать его здесь привязанным, пока Рейчел тешит свои садистские комплексы, а потом вызывать скорую и объяснять санитарам, откуда у твоего брата в затылке титановая хреновина с серийным номером лаборатории Арарата. Либо мы решаем этот вопрос по-взрослому.
– Как? – глухо спросил Эд, подняв на неё тяжёлый взгляд. – Как его решить, Кири? Он опасен. Он чуть не сломал Ами. Он выстроил в башке план, как превратить её в свою вещь. Ты понимаешь это? Он болен не так, как обычные психи. Его отец сделал из него оружие, которое само выбирает, куда выстрелить.
– Я знаю, что сделал его отец, – отрезала девушка. – Я в этом дерьме варюсь не меньше вашего. Но сейчас он не оружие. Посмотри на него. Он готов жрать помои с пола, лишь бы его гладили по голове и не оставляли одного в темноте. Это не план, Эд. Это защитная реакция сломанной психики. Он перегрузился.
Она повернулась к Ашу. Тот сидел, мелко вздрагивая, и сжимал-разжимал распухшие, покалывающие пальцы.
– Аш.
Парень мгновенно вскинул голову:
– Да? Да, Кири? Я слушаю.
– Если я заберу тебя отсюда, ты будешь делать ровно то, что я скажу?
В глазах Аша вспыхнул такой дикий, истошный восторг, словно ему только что подарили весь мир. Он закивал так часто, что пряди волос западали на лоб:
– Да! Да, клянусь! Я буду молчать, я буду сидеть в углу, я мыть посуду умею, честно! Папа заставлял мыть пробирки, я знаю, как оттирать щёлочь...
– Замолчи про папу, – поморщилась Кири. – Ещё одно слово про Арарата – и я сама тебе пощечину врежу, почище чем Ами.
Она перевела взгляд на Эшли:
– Ты со мной?
– Куда угодно, – хрипло выдохнула женская копия, отлипая от стены. – Только уведи его отсюда. Воздух здесь слишком ядовитый, меня выворачивает от их мыслей.
– Куда ты их потащишь, Кири? – нахмурился Эд. В его голосе сквозило сомнение, смешанное с робкой, трусливой надеждой сбыть проблему с рук. – У тебя же крошечная однушка над автосервисом.
– Не твоя забота, старший брат, – усмехнулась Кири. – У меня хотя бы стены звукоизолированы, и соседи привыкли к крикам. Главное – увезти его подальше от Ами и Николь. Николь заслужила тишину. Ами нужно прийти в себя. А этому уродцу нужен строгий поводок без лишних сантиментов. Я не стану с ним сюсюкать, как Рай, и не стану издеваться, как твоя благоверная. Он будет сидеть на цепи ровно столько, сколько потребуется, чтобы его чип перестал замыкать.
Рейчел медленно поднялась из-за стола. На её лице больше не было торжества – осталась лишь холодная, язвительная досада.
– Забирай, – бросила она, туша сигарету. – Забирай этот мусор и выметайся. Но если он хотя бы покажется в радиусе километра от моего забора, Эдвард лично пристрелит его из охотничьего карабина. Я прослежу за этим.
– Договорились, куколка, – Кири достала из кармана складной нож, одним движением перерезала капроновые узлы на груди и ногах Аша.
Верёвки с глухим стуком упали на пол.
Аш попытался встать, но его ноги, затёкшие за ночь до состояния ваты, не удержали вес. Он с глухим стоном рухнул на колени прямо к ботинкам Кири, уткнувшись лбом в мокрый ламинат.
– Вставай, чучело, – Кири схватила его за шиворот мокрой толстовки и рывком вздернула вверх, заставляя опереться о спинку стула. – Пошли. Твои гастроли окончены. Теперь ты на моем содержании.
Аш не сопротивлялся. Он покорно, по-собачьи держался за край её куртки, виновато опустив голову и боясь посмотреть на брата. Его сознание окончательно замкнулось в новой, спасительной форме: есть хозяйка, есть поводок, есть правила. Пока правила соблюдаются – мир не рухнет.
– Эшли, подхвати его рюкзак, – скомандовала Кири, направляясь к выходу.
Женская копия молча подняла брошенные у порога вещи. Перед тем как выйти, она бросила короткий, прощальный взгляд на Эда.
Мужчина стоял посреди залитой утренним солнцем кухни, опустив руки. В его выцветших глазах застыла немая просьба о прощении за слабость, за то, что позволил связать брата, за то, что не смог защитить его ни тогда, пятьсот лет назад, ни сейчас.
Эшли ничего не сказала. Она лишь сухо кивнула, захлопывая за собой дверь.
Во дворе моросил мелкий дождь. Воздух был чистым, острым и холодным. Кири вела спотыкающегося, притихшего Аша к старенькому подержанному универсалу, припаркованному у обочины. Парень послушно залез на заднее сиденье, сжавшись в комок в самом углу и прижав колени к груди.
Металл в его затылке тихо вибрировал, остывая.
Впереди была тесная комната над шумным гаражом, запах машинного масла и долгие дни реабилитации в руках девятнадцатилетней девчонки, которая знала о жестокости этого мира всё. Но прямо сейчас, глядя сквозь мокрое стекло на удаляющийся кирпичный забор, Аш впервые за долгие месяцы почувствовал жуткий, вымученный, но долгожданный покой.
Его больше не любили. От него больше ничего не ждали. Ему просто приказали сидеть смирно – и для расколотого надвое разума это было лучшим спасением из возможных.