← Назад к обзору

Кейн хотел рассказать королёру что за шоу, но удивился такой встрече...

Прощание с шахматным королём и шёпот белого безумия

– Мы должны это сделать, – голос Кейна дрожал, как расстроенная струна. – Мы должны войти туда не как каратели, а как... как друзья. Если это вообще возможно после всего, что мы видели.

Рагата и Помни стояли позади него, сбившись в кучу. После увиденного через щель в двери они чувствовали себя так, будто их пропустили через мясорубку с цифровыми помехами. Помни постоянно протирала глаза, надеясь, что это просто затянувшийся кошмар, вызванный нехваткой свежего воздуха, которого в Цирке, впрочем, никогда и не было.

Кейн осторожно толкнул дверь. На этот раз она не была заперта. Внутри пахло чем-то странным: смесью мускуса, детской присыпки и озона. Келемон, этот гора мышц и черного меха, поднял голову. Его взгляд больше не был агрессивным. Он выглядел... уставшим. Счастливым и бесконечно уставшим отцом.

Ёрфи, лежавший в его объятиях, слабо улыбнулся прибывшим. Его радужные гольфы немного сползли, обнажая пушистые щиколотки.

– Вы пришли... – голос Ёрфи был тихим, лишенным той безумной лихорадки, что пугала Кейна раньше. – Простите нас. Нам не следовало быть такими... резкими.

Келемон коротко кивнул, подтверждая слова своего партнера. Его огромная лапа бережно придерживала одного из щенков, который во сне пытался грызть его мускулистое предплечье.

– Мы не держим зла, – выдавил из себя Кейн, стараясь не смотреть на то, как Ёрфи нежно прижимается к груди Келемона. – Мы просто... мы хотели вернуть Королёра.

– Его больше нет, Кейн, – Ёрфи указал лапой на тумбочку возле кровати. – Там. Прочтите это. Это было написано еще тогда, когда его сознание окончательно не растворилось в новой форме.

Кейн подлетел к тумбочке и подхватил клочок бумаги. Помни и Рагата подошли ближе, заглядывая через плечо конферансье. Почерк был неровным, дерганым, типичным для Королёра, но слова били наотмашь.

«Извините меня все. Но я рассеялся из-за вас. Вечное безумие, вечный страх перед Глюками, вечное одиночество среди людей, которые меня не замечают... Я устал быть шахматной фигурой в чужой игре. Я выбрал стать няшным фурри. Здесь я любим. Здесь я нужен. Прощайте».

Кейн замер. Его огромный глаз начал медленно наполняться цифровой влагой.

– Из-за вас?.. – прошептал он, и эти слова эхом отозвались в его пустой черепной коробке. – Неужели я был настолько плохим хозяином этого шоу? Неужели я довел его до того, что он предпочел... это?

Помни почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она вспомнила, как часто они игнорировали бормотание Королёра, как считали его просто декорацией, безумным стариком в углу.

– Кейн, мы все виноваты, – тихо сказала Рагата, положив руку на плечо конферансье.

Но их философские размышления были грубо прерваны. Келемон, почувствовав, что напряжение спало, снова переключил всё свое внимание на Ёрфи. Воздух в комнате внезапно стал густым и горячим.

– Мой хороший... – прорычал Келемон, и в этом рыке снова послышались те самые гортанные нотки, от которых у Помни начиналась истерика.

– Да, хозяин... – Ёрфи выгнулся, его хвост возбужденно заходил из стороны в сторону. – Пожалуйста, еще раз... перед сном...

Кейн хотел было что-то сказать, воззвать к остаткам приличия, но Келемон бросил на него такой взгляд, что конферансье мгновенно понял: их время аудиенции окончено. Троица поспешно отступила к выходу, но не успели они закрыть дверь, как из комнаты снова донеслись звуки, от которых стены начали вибрировать.

Это были долгие, протяжные стоны, полные такой животной страсти, что Помни закрыла уши руками. Через щель было видно, как Келемон снова навис над Ёрфи, и в какой-то момент бывший Королёр вскрикнул, а из-под них брызнуло что-то белое и жидкое, запачкав край одеяла и радужные гольфы.

– О боже, – Кейн с силой захлопнул дверь. – Мои сенсоры... они этого не выдержат.

За дверью наступила тишина. Тяжелое, довольное дыхание сменилось мирным сопением. Келемон, Ёрфи и их пятеро щенков погрузились в глубокий, восстановительный сон, сплетясь в один огромный пушистый клубок.

– Нам нужно показать записку, – Рагата вытерла пот со лба. – Теперь-то они поверят. У нас есть доказательство. Письменное!

Всю ночь Кейн не мог сомкнуть глаз. Он сидел в столовой, вертя в руках клочок бумаги. Слова «из-за вас» жгли его программный код. Он чувствовал себя виноватым, разбитым и бесконечно одиноким в своем собственном Цирке.

Наступило утро. Когда остальные участники — Джекс, Зубл и Гэнгл — лениво потянулись в столовую за своими порциями цифровой каши, Кейн вскочил на стол, размахивая запиской.

– Слушайте! Внимательно слушайте! – закричал он. – Вот! Королёр оставил письмо! Он сам признался, что стал фурри из-за нашего равнодушия!

Джекс, потирая заспанные глаза, взял бумажку двумя пальцами, как нечто грязное. Он бегло просмотрел текст и прыснул со смеху.

– Кейн, приятель, ты серьезно? – Джекс швырнул записку обратно. – Ты сам это написал? Почерк похож, конечно, но содержание... «Няшный фурри»? Королёр не знал таких слов. Он знал слова «шах», «мат» и «крепость из подушек».

– Но это правда! – вскричала Помни, подбегая к столу. – Мы видели их! У них щенки! Пятеро щенков!

Зубл раздраженно выдохнула, её суставы громко щелкнули.

– Помни, ты была такой нормальной в первый день. А теперь ты несешь бред вслед за Кейном. Какие щенки? Откуда в Цирке возьмутся щенки? Ты хоть понимаешь, как работает биология?

– В том-то и дело, что она здесь НЕ работает! – Кейн сорвался на визг. – Это аномалия! Глюк похоти! Пойдемте со мной, я заставлю вас увидеть!

– Ой, избавь нас от этого, – Джекс зевнул во весь рот. – Вчера ты говорил про качков, сегодня про щенков и записки. Завтра скажешь, что Гэнгл вышла замуж за Глонка?

Гэнгл, чья маска комедии снова разбилась, жалобно всхлипнула.

– Пожалуйста, хватит... Это слишком странно...

– Вы не понимаете! – Рагата схватила Джекса за плечо. – Мы там были! Мы слышали... мы видели, как они... как Келемон... и это белое...

– Так, стоп! – Джекс выставил руки вперед. – Рагата, если ты сейчас начнешь описывать подробности своих эротических галлюцинаций, я пожалуюсь Кейну... а, стоп, Кейн сам в этом участвует. Ребят, вы просто перегрелись.

– Но записка! – Кейн тыкал бумажкой в лицо Зубл. – Посмотри на почерк!

– Почерк как почерк, – Зубл отодвинула его руку. – Кейн, ты можешь подделать любую текстуру в этом мире. Ты создал этот мир. Ты мог создать эту бумажку за секунду. Зачем ты это делаешь? Это какая-то новая форма привлечения внимания? Тебе скучно?

Кейн опустил руки. Его плечи поникли. Он посмотрел на Помни и Рагату — они выглядели такими же раздавленными. Никто не верил. Несмотря на побои, несмотря на записку, несмотря на звуки, которые до сих пор стояли у них в ушах.

– Идите в свои комнаты, – тихо сказал Кейн. – Шоу сегодня отменяется.

– Слава богу, – пробормотал Джекс, уходя. – Надеюсь, завтра ты придешь в норму и перестанешь играть в детектива-извращенца.

Когда столовая опустела, Кейн остался сидеть на полу, сжимая в руке записку. Из коридора, ведущего к жилым блокам, снова донесся тихий, счастливый вой. Келемон и Ёрфи проснулись. И, судя по звукам, они не собирались тратить утро на завтрак.

– Из-за нас... – снова прошептал Кейн, глядя на закрытую дверь столовой.

Он понял, что правда иногда бывает настолько безумной, что ложь кажется куда более логичным вариантом. И теперь ему предстояло жить в мире, где его лучший друг стал счастливым зверем в радужных гольфах, а все остальные считали создателя этого мира законченным безумцем.

А из комнаты Королёра снова донеслось ритмичное «шлеп-шлеп-шлеп», и Кейн, закрыв лицо руками, просто начал раскачиваться из стороны в сторону, пытаясь стереть из памяти образ белой жидкости и счастливых волчьих глаз.