Кейн просто делает шоу для своих зрителей с королёром но что то пошло не так..
Фиолетовая агония и серый шепот
– Послушайте, это уже не смешно! – Помни вжалась в угол, глядя на то, как стены коридора начинают пульсировать в такт какому-то невидимому сердцу. – Где Кейн? Почему всё вокруг пахнет... переваренной ягодой?
– Кейн занят самобичеванием в своей каморке, – Джекс лениво прислонился к стене, хотя в его движениях сквозила несвойственная ему напряженность. – Наш великий лидер обнаружил, что не может даже протереть пыль со своего достоинства, не наткнувшись на фиолетовое пятно.
В этот момент из-за поворота донесся странный звук — хлюпанье, смешанное с тяжелым, металлическим скрежетом. Гэнгл вскрикнула, её маска трагедии чуть не отвалилась.
– Что это? Оно возвращается?
Никто не успел ответить. Из темноты, шатаясь, вывалился Королёр-Гримас. Он выглядел ещё хуже, чем прежде: фиолетовый мех местами облез, обнажая сырой, нестабильный программный код. Рядом с ним, словно тень, шел оригинальный Гримас. Они двигались хаотично, пока Королёр не наступил на странную, мерцающую лужу на полу.
– Осторожно! – выкрикнула Рагата. – Это может быть ловушка Кейна!
Это действительно была ловушка — одна из тех старых цифровых ям, которые Кейн расставлял в приступе паранойи. Но вместо того чтобы поглотить монстров, ловушка вступила в реакцию с чем-то, что было разлито на полу. Белая, густая субстанция, напоминающая протеиновый коктейль, смешалась с фиолетовой слизью.
Мир вокруг содрогнулся. Королёр-Гримас издал звук, от которого у Помни заложило уши. Его тело начало раздуваться, мышцы под мехом перекатывались, словно живые камни. Он больше не был шахматной фигурой. Он стал абсолютным воплощением Гримаса — горой фиолетовых мускулов с безумными глазами шахматного короля. Рядом с ним, словно в результате деления клетки, из воздуха материализовался второй оригинальный Гримас. Теперь их было трое.
– Кейн... – прорычал Королёр, и этот голос шел не из горла, а из самих динамиков Цирка. – Кейн, выходи... Мы хотим... добавки...
Двери личной комнаты Кейна сорвались с петель с такой силой, что пробили противоположную стену. Трое фиолетовых титанов ворвались внутрь. Через секунду из комнаты донесся истошный крик Кейна, полный первобытного ужаса.
– НЕТ! УБЕРИТЕ ЭТО! ЭТО НЕ ПО СЦЕНАРИЮ! – Кейн пытался отбиваться тростью, но его буквально вышвырнули в коридор.
Он выглядел жалко. Его челюсти лязгали вхолостую, глаза-шарики метались, пытаясь найти точку опоры в реальности, которая его предала. Два оригинальных Гримаса схватили его за руки, а мутировавший Королёр навис сверху.
– Ты... маленький... пиксельный... червь... – Королёр-Гримас обхватил шею Кейна своей огромной лапой.
– Пожалуйста... – Кейн захрипел, его голос превращался в цифровой шум. – Я всё исправлю... Я удалю шейк... Я...
Лапа сжалась. Игроки, застыв от ужаса, наблюдали, как шея Кейна неестественно выгибается. Это не было похоже на обычные мультяшные травмы Цирка, которые исчезали через секунду. Это было методичное, злобное уничтожение.
– Остановите их! – Рагата бросилась вперед, но один из Гримасов просто отмахнулся от нее, отбросив куклу в сторону.
Королёр-Гримас не просто душил Кейна. Он выкачивал из него саму суть. Цвета Кейна начали стремительно блекнуть. Его ярко-красный фрак стал грязно-серым, золотые пуговицы потемнели, а радужки глаз превратились в безжизненные белые круги.
– 179 минут... – прошептал Королёр, глядя в лицо угасающему ИИ. – Столько времени ты будешь мертв внутри своей собственной программы.
Кейн обмяк. Его тело рухнуло на пол, став абсолютно серым, словно его вырезали из старой газеты. Он не исчез, не рассеялся — он остался лежать, лишенный силы, лишенный власти, лишенный цвета.
Но монстрам этого было мало.
– Смотрите, – прошептал Джекс, и в его голосе впервые послышалась настоящая тошнота.
Трое Гримасов начали топтать серое тело Кейна. Они втаптывали его в доски пола, размазывая остатки его кода. И тут произошло то, чего никто не ожидал.
Кейн начал плакать.
Это не были цифровые капли или комичные фонтанчики. Из его пустых серых глаз покатились настоящие, тяжелые слезы. Они были прозрачными и казались единственной живой вещью в этом сером месиве. Кейн не мог кричать, не мог двигаться, но он чувствовал каждое движение их тяжелых лап. Он понимал всё. Каждую секунду унижения, каждую каплю своей беспомощности.
– Он плачет... – Помни подошла ближе, её руки дрожали. – Кейн, ты нас слышишь?
Кейн не ответил, лишь новая волна слез скатилась по его серой щеке, смешиваясь с фиолетовой грязью на полу. Это было зрелище настолько жалкое и жуткое, что даже Джекс отвернулся.
Внезапно, так же быстро, как и появились, Гримасы начали мерцать. Королёр-Гримас посмотрел на свои руки, которые начали превращаться в прозрачный фиолетовый туман. Он издал последний, торжествующий смешок, и все трое испарились, оставив после себя лишь едкий запах черники и тишину, которая звенела в ушах.
Игроки остались одни в коридоре. В центре, в луже фиолетовой слизи и собственных слез, лежал полуизбитый, серый Кейн.
– Кейн? – Рагата осторожно опустилась на колени рядом с ним.
Он не двигался. Его глаза были открыты, но в них не было искры управления. Он выглядел как выброшенная на берег сломанная игрушка.
– 179 минут, – тихо сказала Зубл, глядя на свои часы, которые внезапно начали обратный отсчет. – Нам придется ждать три часа, пока он вернется. Если он вообще вернется прежним.
– А где Королёр? – спросила Помни, оглядываясь по сторонам.
Королёра не было. Ни на сцене, ни в его комнате, ни в фиолетовом тумане. Он исчез вместе с Гримасами, оставив Цифровой Цирк без своего монарха и без своего бога.
– Кажется, шоу действительно окончено, – Джекс подошел к серому телу Кейна и легонько пнул его носком ботинка. – Эй, босс? Ты там как, наслаждаешься отпуском?
Кейн не шевельнулся. Только одна одинокая слеза сорвалась с его ресницы и разбилась о пол, оставив маленькое влажное пятнышко на серой щеке. Цирк погрузился в сумерки, и впервые за всё время существования этого места игроки почувствовали, что тишина гораздо страшнее, чем любой безумный аттракцион Кейна. Они стояли в кругу, глядя на своего поверженного мучителя, и в глубине души каждого из них рос один и тот же вопрос: что они будут делать, когда эти 179 минут закончатся и Кейн откроет глаза?
Ведь теперь он знал, что такое боль. И он знал, что они видели его слезы.