Кейн влюбился в келоминека:3
Гипербола пушистого безумия
В Цифровом Цирке наступила эпоха, которую можно было бы назвать «Великим Умилением», если бы от этого умиления не трещали по швам сами стены виртуального пространства. Кейн, верховный конферансье и обладатель самых безумных глаз в этой реальности, находился в состоянии, близком к критическому перегреву процессора. Его любовь к новому, гигантскому девятихвостому Келоменакие достигла таких масштабов, что из цилиндра Кейна периодически вырывались маленькие розовые сердечки-пиксели, лопающиеся с тихим звоном.
– О, мой колоссальный, мой необъятный, мой фрактально-пушистый друг! – вопил Кейн, летая вокруг морды лиса, которая теперь была размером с хороший диван. – Ты чувствуешь это? Это вибрация нежности, проходящая сквозь мои текстуры!
Лис Келоменакие, ставший после слияния версий еще более величественным, лениво потянулся. Его хвосты, переливающиеся всеми оттенками заката и полуночи, заняли добрую половину главной арены. Он издал звук, похожий на мурлыканье работающего сервера, и Кейн едва не лишился чувств от восторга.
– Подожди, подожди, я должен тебе кое-что показать! – Кейн засунул руку глубоко в свой рот-челюсть и после недолгого копания вытащил крошечную, идеально детализированную игрушку.
Это была маленькая фигурка Королёра — того самого, прежнего. Деревянный шахматный король с испуганными глазами-шариками выглядел в руках Кейна как хрупкое воспоминание.
– Посмотри, мой пушистый принц! – Кейн поднес игрушку к самому носу лиса. – Вот таким ты был! Маленьким, дрожащим, вечно ищущим насекомых в углах... Ты был таким очаровательным в своей нелепости! Я хранил эту модельку в скрытой папке «Самое дорогое». Ты и тогда был моим фаворитом, просто... ну, дерево не так приятно гладить, понимаешь?
Келоменакие прищурил один алый, а другой лунный глаз, разглядывая свою прошлую ипостась. Он лизнул игрушку огромным шершавым языком, едва не сбив Кейна с ног воздушным потоком.
– О-о-о! Ты узнал себя! Это так трогательно! – Кейн прижал игрушку к груди. – Мои алгоритмы сейчас просто взорвутся от любви! Рагата! Гэнгл! Вы видите это?! Это же исторический момент самопознания!
Рагата, стоявшая неподалеку, лишь тяжело вздохнула и поправила свое тряпичное платье. Она уже давно поняла, кто здесь главный любимчик, и даже не пыталась соревноваться за внимание хозяина цирка.
– Мы видим, Кейн, – отозвалась она с ноткой усталости. – Мы видим это уже четвертый час подряд. Может быть, мы все-таки займемся чем-то, кроме созерцания меха?
– Мех — это и есть жизнь! – отрезал Кейн, не оборачиваясь. – Всё остальное — лишь фон для этой пушистой бесконечности!
Тем временем в другом конце зала Помни пыталась слиться с текстурой стены. Она чувствовала на себе чей-то пристальный, математически выверенный взгляд.
– Помни... – раздался резкий, скрипучий голос.
Она вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял Балди. Его зеленая кофта казалась ярче, чем обычно, а в руке он сжимал свою неизменную желтую линейку.
– Опять ты? – пискнула Помни, вжимаясь в угол. – Пожалуйста, не надо примеров. У меня и так голова идет кругом от этих хвостов и Кейна.
Балди проигнорировал её просьбу. Он наклонился к ней так близко, что Помни почувствовала запах старого мела и пыльных учебников.
– Помни плюс Помни, – произнес он, и его глаза на мгновение стали абсолютно плоскими. – Ответ?! Задачка на логическое дублирование. Если одна Помни боится, а вторая Помни прячется, какова вероятность того, что обе они — это одна и та же ошибка в системе?
– Два... Две Помни? – неуверенно предположила она.
– Ошибка! – Балди с силой хлопнул линейкой по ладони. – Помни плюс Помни равно «Никто». Потому что в этом цирке больше нет места для личностей, не имеющих девяти хвостов. Сумма отрицательная!
Он начал быстро крутиться на месте, бормоча что-то невнятное под нос.
– Лисы... хвосты... Кейн... – доносилось из его бормотания. – Константа обожания стремится к бесконечности, а здравый смысл делится на ноль. Скоро здесь не останется ничего, кроме шерсти и челюстей!
С этими словами Балди внезапно замолчал, отвесил Помни короткий, пугающий поклон и убежал в сторону жилых комнат, ритмично хлопая линейкой по стенам: *шлеп, шлеп, шлеп*.
Помни проводила его взглядом, чувствуя, как по её цифровой спине пробежал холодок.
– Он прав, – послышался голос рядом.
Помни подпрыгнула и увидела Джекса. Кролик выглядел... странно. Его уши висели чуть ниже обычного, а в глазах не было привычного едкого блеска. Он опирался на косяк двери, потирая затылок.
– Джекс! – воскликнула Помни. – Ты вернулся! Где ты был? Кейн сказал, что ты ушел в «сольное путешествие».
Джекс нахмурился, пытаясь что-то вспомнить.
– Путешествие? – он потер виски. – Не знаю. Я помню, как шел к озеру... а потом темнота. Словно кто-то выключил мой монитор на пару дней. А когда я очнулся, я лежал на берегу, весь мокрый и с таким чувством, будто меня пропустили через мясорубку. Но я не помню, чтобы Кейн что-то со мной делал. Наверное, просто упал в воду по глупости.
Помни хотела было рассказать ему о том, как Кейн в ярости тряс его за шею, но, взглянув на счастливого Кейна, который сейчас пытался заплести косичку из самого кончика хвоста Келоменакие, решила промолчать. Гнев Кейна был слишком страшен, чтобы напоминать о нем.
– Эй, посмотрите на это, – Джекс кивнул в сторону Кейна и гигантского лиса. – Наш босс окончательно перегрелся. Он что, реально показывает этой горе меха игрушку Королёра? Это какой-то новый уровень фетишизма.
– Он называет это «терапией узнавания», – вздохнула подошедшая Рагата. – Джекс, ты в порядке? Ты выглядишь так, будто тебя пережевали и выплюнули.
– Я в норме, куколка, – Джекс попытался ухмыльнуться, но гримаса вышла болезненной. – Только вот шея немного затекла. Ладно, пойду поищу что-нибудь съедобное. Гэнгл еще не выплакала все свои слезы в кашу?
Он лениво побрел в сторону кухни, всё еще пошатываясь на ходу. Кейн его даже не заметил. Для конферансье сейчас существовал только один объект во всей вселенной.
– О, Келомин! – Кейн парил перед мордой лиса, сложив руки в молитвенном жесте. – Ты — венец моего творения! Если бы я мог, я бы перекрасил весь цирк в твои цвета! Мы бы жили в мире, где вместо пола — мягкий подшерсток, а вместо неба — твои пушистые хвосты!
Лис издал глубокий, вибрирующий звук, от которого задрожали люстры. Он явно наслаждался вниманием. Его девять хвостов начали медленно вращаться, создавая вокруг Кейна настоящий вихрь из мягкости и тепла.
– Да! Да! Больше нежности! – кричал Кейн, утопая в меху. – Я чувствую, как мои файлы дефрагментируются от одного твоего присутствия!
Рагата и Помни стояли в стороне, наблюдая за этим безумием.
– Знаешь, – тихо сказала Помни, – я никогда не видела Кейна таким... счастливым.
– Это не просто счастье, Помни, – ответила Рагата, глядя на то, как Кейн пытается обнять гигантский нос лиса. – Это одержимость. Он нашел то, что заполняет его внутреннюю пустоту. Проблема только в том, что эта «пустота» теперь занимает всё наше пространство.
В этот момент из коридора снова донесся звук линейки. Балди вернулся, на этот раз ведя за собой Гэнгл, которая рыдала в свою маску трагедии.
– Если Гэнгл плачет пять литров в час, а Кейн тратит десять киловатт на обогрев лиса, через сколько времени система выдаст ошибку перегрева?! – выкрикнул Балди, обращаясь к потолку.
Кейн наконец-то соизволил обратить внимание на окружающих. Он вынырнул из меха, его цилиндр был сбит на затылок, а глаза сияли неестественным светом.
– Ошибка? – Кейн рассмеялся, и этот смех был полон безумного восторга. – В моем цирке нет ошибок! Есть только неожиданные обновления! И сегодня наше обновление — это бесконечная любовь!
Он снова прижался к морде Келоменакие, и лис, словно в ответ, обвил Кейна одним из своих хвостов, полностью скрыв его от глаз остальных.
– Ну вот, – проворчал вернувшийся с кухни Джекс, жуя какой-то цифровой фрукт. – Теперь у нас не цифровой цирк, а пушистый кокон. Поздравляю всех, мы официально стали второстепенными персонажами в чьем-то очень странном фанфике.
Балди остановился посреди зала, поднял линейку вверх и торжественно произнес:
– Один плюс один равно один. Но один плюс лис равно всё. Урок окончен!
Он хлопнул линейкой в последний раз, и в этот момент Кейн, находясь внутри пушистого кокона, издал такой восторженный писк, что небо цирка на мгновение окрасилось в ярко-розовый цвет с золотыми искорками.
Любимчик Кейна был найден, и теперь весь мир должен был крутиться вокруг девяти хвостов, красно-белой шерсти и одного очень перегретого сердца конферансье. Надолго ли хватит ресурсов системы, чтобы поддерживать этот пушистый рай, не знал даже Балди. Но в этот конкретный момент Кейн был абсолютно, безумно и непоправимо счастлив.