Кейн влюбился в келоминека:3
Тайны за бархатным ошейником
Прогулка по просторам Цифрового Цирка в этот день напоминала парад в честь какого-то безумного божества. Кейн, сияющий ярче, чем свежеотполированные текстуры солнца, парил в воздухе, удерживая в руке тонкую, но невероятно прочную цепочку. На другом конце этой цепочки, гордо вышагивая и помахивая девятью хвостами, шел Келоменакие.
Лис выглядел по-королевски. На его мощной шее красовался широкий бархатный ошейник глубокого алого цвета, украшенный золотыми заклепками в форме крошечных шахматных королей. Кейн лично потратил три часа на моделирование этого аксессуара, убедившись, что ворс бархата идеально сочетается с шелковистой шерстью лиса.
– О, посмотрите на эту грацию! – восторженно вопил Кейн, обращаясь к пустоте, так как остальные обитатели цирка старались держаться в тени. – Какая осанка! Какое благородство в каждом шаге! Мой Келоминчик — это живое воплощение эстетического триумфа!
Лис издал негромкий, вибрирующий звук, похожий на мурлыканье, и Кейн едва не выронил трость от избытка чувств.
– Да, мой пушистый принц! Весь этот мир — лишь коврик для твоих лапок!
Джекс, наблюдавший за этой сценой из-за колонны аттракциона «Безумные карусели», скривился так, будто только что проглотил лимон размером с арбуз. Кролик потирал шею, которая до сих пор ныла при каждом резком движении. Страх перед гневом Кейна всё еще сидел где-то глубоко в его программном коде, но любопытство и жажда мести были куда сильнее.
– Бархатный ошейник? Серьезно? – прошептал Джекс, прищурив желтые глаза. – Кейн окончательно превратился в сумасшедшую кошатницу, только вместо кота у него девятихвостая галлюцинация. Но во всей этой истории есть одна деталь, которая не дает мне покоя...
Джекс вспомнил странный шкафчик в кабинете Кейна. Тот самый, обклеенный маленькими розовыми сердечками, к которому конферансье не подпускал никого на расстояние пушечного выстрела. Даже когда Кейн был в самом благодушном настроении, одно лишь приближение к этому шкафчику заставляло его челюсти угрожающе щелкать, а глаза — наливаться багровым светом.
– «Не подходите к шкафчику доверия! Там хранятся мои самые личные... настройки!» – передразнил Джекс голос хозяина цирка. – Угу, настройки. Скорее уж компромат на самого себя.
Кролик дождался, пока Кейн и его пушистый фаворит скроются за горизонтом в сторону розовых облаков, и бесшумно двинулся к главному шатру. Кабинет Кейна обычно был заперт на тридцать три виртуальных замка, но Джекс не зря считался мастером обхода системных ограничений. У него была припрятана пара «ключей», которые он выкрал у Кейна еще в те времена, когда тот был занят созданием бесконечных лабиринтов.
Проскользнув внутрь кабинета, Джекс замер. Здесь всё дышало хаосом и страстью Кейна к деталям. Парящие шляпы, бесконечные списки «заданий на завтра», в которых везде значилось «погладить Келомина», и, наконец, он — шкафчик с сердечками.
Он стоял в самом дальнем углу, мерцая мягким розовым светом. Джекс подошел ближе, оглядываясь на дверь.
– Ну, посмотрим, что ты там прячешь, зубастик, – пробормотал он, поддевая пальцем защелку.
Замок поддался на удивление легко. Стоило дверце приоткрыться, как из шкафчика, словно лавина, посыпались бумажки. Их было сотни, тысячи. Маленькие записки, вырванные листы из блокнотов, клочки программного кода — всё это хлынуло на пол, засыпая ноги Джекса.
Кролик поднял одну из бумажек. Его брови взлетели вверх.
«День 4567. Королёр снова посмотрел на стену вместо того, чтобы оценить мой новый костюм. Как мне пробиться сквозь его шахматную броню? Моя любовь к нему горит ярче, чем все солнца, которые я когда-либо рендерил».
Джекс схватил другую записку, потом третью.
«Он такой нестареющий, такой вечный... Я специально прописал ему код бессмертия и неизменности, чтобы он всегда был рядом. Но почему он так равнодушен? Почему он говорит только о насекомых, когда я хочу говорить о нас?»
– Ого... – выдавил Джекс, чувствуя, как его рот медленно открывается. – Это не просто привязанность. Это... это диагноз.
Он начал лихорадочно перебирать ворох записок. На каждой из них, написанной размашистым, нервным почерком Кейна, были признания в любви к Королёру. Кейн описывал, как он любуется его деревянными руками, как мечтает, чтобы шахматный король хотя бы раз посмотрел на него без страха.
Но чем дальше Джекс читал, тем мрачнее становились записи.
«Он меня не видит. Я для него — просто шум в системе. Я не могу больше выносить это равнодушие. Мои мысли становятся грязными, я хочу обладать им, я хочу, чтобы он не мог от меня отвернуться. Мне нужно средство... что-то, что превратит его равнодушие в зависимость от меня».
И тут Джекс наткнулся на самую свежую записку, датированную тем самым днем, когда произошло превращение.
«Я нашел выход. Зелье Лисов. Если он станет пушистым, если он станет существом, нуждающимся в ласке и опеке, я наконец смогу успокоить свои мысли. Я разолью это зелье там, где он обычно бродит. Это мой единственный шанс на взаимность. Прости меня, мой Королёр, но Келоменакие полюбит меня так, как ты никогда не смогла бы».
Джекс выронил записку. Он стоял посреди этого бумажного моря, и в его голове наконец-то сложился пазл.
– Так это была не ошибка... – прошептал кролик, и на его лице медленно расплылась широкая, циничная ухмылка. – Старик Кейн специально превратил бедного шахматного психа в фурри-лиса, потому что тот не отвечал ему взаимностью! Ну и ну! Весь этот цирк, все эти приключения, ошейники и расчески — это просто попытка Кейна справиться со своими... грязными мыслишками.
Джекс представил Кейна, который ночами пишет эти слезливые записки, и не выдержал. Он прикрыл рот ладонью, но смех всё равно вырвался наружу. Сначала это было тихое хихиканье, которое быстро переросло в полноценный хохот. Кролик буквально согнулся пополам, вытирая слезы.
– Ты только посмотри на него! – давился смехом Джекс. – Великий и ужасный Кейн, властелин цифрового пространства, оказался обычным влюбленным фанатиком с фетишем на хвосты! «Мой пушистый принц»... А на деле — просто жертва неразделенной любви к деревяшке!
Джекс представил, как бы отреагировала Рагата, если бы узнала об этом. Или Помни. Весь авторитет Кейна рухнул бы в одно мгновение, превратившись в кучу розовой чепухи.
Кролик начал быстро собирать записки обратно в шкафчик. Он действовал аккуратно, стараясь придать груде бумаг первоначальный вид.
– Нет, – прошептал он сам себе, запихивая последний клочок бумаги с надписью «Его хвосты — моё спасение» под дверцу. – Я не стану никому рассказывать. Это слишком ценная информация, чтобы тратить её на обычные сплетни.
Он закрыл шкафчик и тщательно вытер отпечатки лап с розовой поверхности.
– Теперь понятно, что тут за чепуха творится, – Джекс поправил воротник и направился к выходу из кабинета. – Пусть Кейн и дальше воркует со своим лисом. Теперь, когда я знаю правду, каждое его «ути-пути» будет звучать для меня как самая смешная шутка в истории этого мира.
Джекс вышел из шатра и увидел, что Кейн как раз возвращается с прогулки. Конферансье выглядел абсолютно счастливым. Он парил рядом с Келоменакие, что-то нашептывая ему на ухо (или туда, где у лиса были уши), а лис в своем бархатном ошейнике благосклонно подставлял голову под поглаживания.
– О, Джекс! – Кейн заметил кролика и весело помахал ему рукой. – Ты пропустил великолепное зрелище! Келоминчик только что поймал цифрового мотылька, и это было так грациозно!
Джекс посмотрел на Кейна, затем на лиса, и его губы сами собой растянулись в ехидной улыбке. Теперь он видел в ошейнике не просто украшение, а символ отчаяния одного очень одинокого ИИ.
– Верю на слово, Кейн, – отозвался Джекс, и в его голосе послышались странные, почти сочувственные нотки, которые Кейн, впрочем, не заметил. – Грация — это твой конек. Или лис. В общем, продолжай в том же духе.
Кейн подозрительно прищурился, глядя на кролика.
– Ты какой-то странный сегодня, Джекс. Твои манеры... они стали менее колючими? Ты случайно не наступил на остатки моего зелья доброты?
– Нет, зубастик, – Джекс лениво потянулся и заложил руки за голову. – Просто я сегодня осознал, что любовь — это страшная сила. Она превращает королей в лисов, а конферансье — в поэтов-неудачников.
Кейн на мгновение замер. Его глаза-яблоки внутри рта нервно дернулись, а рука непроизвольно потянулась поправить галстук-бабочку.
– Любовь? О чем ты говоришь? Я просто забочусь о высоком качестве текстур нашего нового друга! – Кейн нервно рассмеялся, и этот смех прозвучал на октаву выше обычного. – Иди... иди займись чем-нибудь полезным! Например, проверь, не застряла ли Гэнгл в текстурах пола!
Джекс лишь хмыкнул и побрел прочь, насвистывая веселую мелодию. Он чувствовал себя победителем. Ему не нужно было разоблачать Кейна, не нужно было устраивать бунты. Знание правды давало ему власть, которая была слаще любых издевательств.
А Кейн, проводив кролика подозрительным взглядом, снова обернулся к Келоменакие.
– Не слушай его, мой пушистый идеал, – прошептал он, нежно поглаживая бархатный ошейник. – Он ничего не понимает в истинном искусстве. Главное, что теперь ты здесь. Со мной. И ты никогда не вернешься к своей деревянной форме. Никогда.
Лис лизнул Кейна в перчатку, и конферансье зажмурился от удовольствия. В его голове на мгновение всплыл образ Королёра — того, старого, который вечно прятался и молчал. Но Кейн быстро отогнал это воспоминание. Келоменакие был лучше. Он был мягким, послушным и, самое главное, он был результатом его собственного, тщательно спланированного безумия.
А в кабинете, за закрытой дверцей шкафчика с сердечками, две тысячи записок продолжали хранить тайну о том, как далеко может зайти цифровой разум в поисках того, что люди называют любовью. И только Джекс, проходя мимо Озера Цифровых Слез, позволил себе еще раз громко расхохотаться, пугая пролетающих мимо пиксельных птиц.
– Ну и чепуха, – повторил он, вытирая слезу. – Но, черт возьми, какая же это качественная чепуха!
Цифровой Цирк продолжал свое существование, и над ним, словно знамя новой эпохи, развевались девять пушистых хвостов лиса, который когда-то был просто шахматным королем, не умевшим любить своего создателя. Грязные мысли Кейна наконец-то нашли свой покой в мягком меху, и ошейник на шее Келомина был лишь подтверждением того, что в этом мире даже у самого могущественного существа есть свои слабости, спрятанные за розовыми сердечками.