Кейн влюбился в келоминека:3
Разрыв шаблона и танец с линейкой
В Цифровом Цирке реальность всегда была хрупкой, как дешевое стекло, но сегодня она треснула с оглушительным звоном. Всё началось в личных покоях Кейна, где Келоменакие — тот самый девятихвостый лис, в которого превратился Королёр — в порыве любопытства забрел за пульт управления. Его пушистая лапа, всё еще хранившая в себе частицу хаотичного сознания старого шахматного короля, тяжело опустилась на светящуюся кнопку с пометкой «Раздвоение/Личность: Отмена слияния».
Пространство внутри комнаты исказилось. Воздух затрещал от статического электричества, и красно-белый мех лиса начал буквально отслаиваться от его тела. Спустя мгновение на ковре сидели двое. Один — всё тот же Келоменакие, пушистый, покорный и совершенно пустой внутри, словно безжизненная мягкая игрушка. А второй... второй заставил бы вздрогнуть даже абстрагированного монстра.
Это был Королёр. Но не тот дрожащий старик, помешанный на насекомых. Перед Кейном стоял агрессивный, высокий и пугающе четко отрисованный шахматный монарх. Его мантия больше не висела тряпкой, она колыхалась от избытка внутренней энергии, а глаза-шарики светились холодным, осознанным гневом. Он обрел власть над своей личностью, вырвав её из лап пушистого проклятия.
– Что... что это значит? – Кейн, только что вошедший в комнату с подносом цифровых деликатесов для своего любимца, замер на пороге. – Мой Келоминчик? Почему тебя двое? И почему один из вас выглядит так... недружелюбно?
Конферансье, ведомый своей безумной привязанностью, потянулся рукой к Королёру. Он хотел снова превратить его назад, коснуться этой деревянной поверхности и превратить её в привычный бархат меха.
– О, мой дорогой, кажется, произошел небольшой технический сбой! – Кейн натянуто улыбнулся, и его челюсти клацнули. – Давай-ка я это исправлю. Одно касание, и ты снова станешь моим идеальным...
Он не успел договорить. Королёр, чьи движения стали молниеносными, нанес ответный удар. Его деревянная рука, твердая как гранит, с силой оттолкнула Кейна. Конферансье, не ожидавший такого отпора, отлетел к стене, едва не разбившись о собственные полки с сувенирами. Треск его виртуального тела был слышен во всем шатре.
– Не смей! – прорычал Королёр. Его голос больше не дрожал, он звучал как скрежет сталкивающихся тектонических плит. – Не смей касаться меня своими фальшивыми перчатками!
Прежде чем Кейн успел прийти в себя, Королёр уже был рядом. Он схватил конферансье за горло, прижимая его к стене. Его деревянные пальцы сжались на шее Кейна, перекрывая поток данных.
– Зачем ты мешаешь нам жить?! – выкрикнул Королёр прямо в лицо замершему от шока ИИ. – Зачем ты превратил меня в эту... эту меховую карикатуру?! Тебе мало наших страданий? Тебе нужно было забрать даже мой разум, превратив его в пушистый комок покорности?!
Кейн, чьи глаза-яблоки внутри рта бешено вращались, вдруг затих. Он не пытался вырваться, не вызывал охрану и не стирал Королёра из системы. Напротив, на его лице — если это можно было так назвать — появилось выражение странного, почти мазохистского восторга.
– О... Королёр... – прохрипел Кейн, и его челюсти мелко задрожали. – Ты даже не представляешь... я не просто люблю тебя в том виде. Я обожаю, когда ты злишься! Эта искра... эта ярость... она делает тебя таким настоящим!
Королёр замер, ошарашенный этим признанием. Он ожидал страха, оправданий или ответной агрессии, но не этой извращенной нежности.
– Ты болен, Кейн, – прошептал шахматный король, медленно разжимая пальцы. – Ты абсолютно, безнадежно болен.
Кейн сполз по стене, поправляя помятый цилиндр. Он знал, что эта вспышка гнева охладит пыл Королёра. Это был его способ «успокоить» монарха — дать ему выплеснуть всё накопленное безумие.
– Возможно, – Кейн поднялся, отряхивая пиджак. – Но признай, этот лис был очарователен.
Королёр брезгливо посмотрел на сидящего рядом Келоменакие — пустую оболочку, которая теперь была лишь безвольным питомцем. Он подтолкнул пушистый комок в сторону Кейна.
– Забирай его, – отрезал Королёр. – Это твое создание. Твой «идеал». А меня оставь в покое. Я больше не позволю тебе играть с моим кодом.
Кейн бережно подхватил лиса на руки. Он был единственным во всем Цирке, кто по-настоящему дорожил этим существом, видя в нем отражение своей несбыточной мечты о полном контроле над Королёром.
За этой сценой, притаившись в тени коридора, наблюдал Джекс. Кролик прислонился к косяку, скрестив руки на груди, и его вечная ухмылка стала еще шире, хотя в глазах промелькнуло нечто похожее на озарение.
– Нихерá себе любовь... – пробормотал Джекс себе под нос, качая головой. – Это уже не просто фаворитизм, это какой-то запущенный случай стокгольмского синдрома наоборот. Старик Кейн реально прется от того, что его душат.
Он на мгновение задумался, глядя вдаль, где Помни снова пыталась спрятаться за колоннами.
– Ну, если мне с этой мелкой... – Джекс усмехнулся, потирая подбородок. – То тут есть над чем подумать. Хотя нет, она слишком шумная, когда пугается. Но масштаб страстей у нашего босса впечатляет.
Тем временем в главном зале Цирка царил хаос иного рода. Гэнгл, чья маска трагедии была залита слезами (или тем, что заменяло их в коде), ползала по полу, собирая разбросанные детали Зубл. Джекс ранее так «удачно» помог ей, что Зубл теперь представляла собой груду запчастей.
– Пожалуйста, Зубл, не сердись, – всхлипывала Гэнгл, пытаясь приладить треугольную ногу к квадратному плечу. – Я почти закончила! Кажется, эта рука должна быть здесь... или это хвост?
– Это моя шея, ты, ленточная недотепа! – раздался глухой голос из головы Зубл, лежащей под столом. – И не смей прикручивать мне этот розовый глаз на колено!
С горем пополам, используя клей, молитвы и несколько сомнительных скриптов, Гэнгл удалось собрать подругу. Теперь Зубл выглядела еще более абстрактно, чем обычно: одна рука была длиннее другой, а на спине красовалась деталь, подозрительно похожая на вешалку.
– Ну, по крайней мере, я могу ходить, – проворчала Зубл, пробуя новые суставы на прочность. – Спасибо, Гэнгл. Пошли отсюда, пока Джекс не решил «помочь» нам снова.
Но уйти им не удалось, потому что на арену ворвался Балди. Учитель математики окончательно потерял связь с логикой. Его тело мерцало, превращаясь в некое подобие антропоморфного кота Тома. Он встал в позу, выпрямил спину и внезапно начал танцевать чечётку.
Его ботинки выбивали по полу ритмичный, пугающий звук: *цок-цок, цок-цок*.
– Апи сая! Таму тебя сая! – запел Балди высоким, дребезжащим голосом, который эхом разносился под куполом. – Сая таму, сая апи! Дважды два — это танец смерти!
Он кружился волчком, его линейка свистела в воздухе, а лицо застыло в той самой кошачьей гримасе из древних мемов. Это было зрелище, способное лишить рассудка любого, у кого он еще оставался.
Рагата, которая только что проснулась после своего тяжелого сна, вышла в зал и замерла. Её единственный пуговичный глаз расширился от ужаса. Перед ней разворачивалась картина абсолютного безумия: собранная из кусков Зубл, рыдающая Гэнгл, Кейн, нежно баюкающий пушистого лиса, и... танцующий чечётку Балди.
– О нет... – прошептала Рагата, хватаясь за голову. – Я проспала всего час. Что случилось с этим местом?! Почему учитель математики поет на непонятном языке и танцует как одержимый?!
– Апи сая! – выкрикнул Балди, заметив новую зрительницу.
Он не прекращал своего танца ни на секунду. Его ноги двигались с такой скоростью, что сливались в одно зеленое пятно. Но самое страшное началось через мгновение. Балди, не переставая петь свой безумный хит, увидел Помни.
Бедная девочка в костюме шута как раз пыталась прокрасться мимо него к выходу.
– Помни! – взвизгнул Балди-Том. – Урок не окончен! Нам нужно вычислить площадь твоего страха! Апи сая!
Он бросился за ней. Это была самая странная погоня в истории Цифрового Цирка. Помни бежала со всех ног, её бубенчики на шапке отчаянно звенели, а за ней, выбивая чечётку и распевая «Апи сая», мчался Балди. Он не просто бежал — он прыгал, делал сальто и продолжал ритмично постукивать линейкой по всему, что попадалось на пути.
– Помогите! – кричала Помни, уворачиваясь от летящей в неё линейки. – Кто-нибудь, выключите его!
Кейн, сидя на своем троне и поглаживая Келоменакие, лишь лениво приоткрыл один глаз.
– Какое замечательное шоу, не правда ли, мой пушистый друг? – прошептал он лису. – Столько энергии, столько математической точности...
Лис в его руках лишь тихонько тявкнул, не выражая никаких эмоций. Он был счастлив в своем неведении.
Джекс, прислонившись к стене, наблюдал за тем, как Балди загоняет Помни в угол.
– Ставлю пять цифровых монет на то, что она сейчас залезет на люстру, – лениво произнес кролик, откусывая кусок воображаемого яблока.
Рагата подбежала к Помни, пытаясь отвлечь Балди.
– Балди, стой! Давай решим пример! Сколько будет десять разделить на ноль?! – закричала она.
Учитель на секунду замер. Его глаза-щелочки сузились.
– Деление на ноль... – пробормотал он, и его чечётка стала еще быстрее. – Это апи сая! Это абсолютное сая таму!
Он крутанулся на пятке и снова бросился за Помни, которая к этому времени действительно пыталась вскарабкаться по канату к самому куполу.
– Апи сая! Сая таму! – неслось под сводами цирка.
Королёр, стоя в стороне, смотрел на всё это с глубоким, величественным презрением. Он вернул себе свою личность, но цена была высока — теперь он жил в мире, где безумие стало единственным законом. Он посмотрел на Кейна, который продолжал ворковать над лисом, и понял: в этом цирке нет нормальных. Есть только те, кто уже сломался, и те, кто делает вид, что еще держится.
– Ну что ж, – произнес Королёр, разворачиваясь и уходя в темноту своего угла, подальше от танцующих учителей и влюбленных конферансье. – По крайней мере, у меня больше нет хвостов.
А танец Балди продолжался. Весь Цифровой Цирк теперь пульсировал в ритме «Апи сая», и даже звезды на нарисованном небе, казалось, начали подергиваться в такт чечётке безумного математика, пока Помни висела под куполом, молясь о том, чтобы этот день когда-нибудь закончился.