Хаят заставляет свою дочку объесться
Сладкий предел и треск разорванных оков
Утро в квартире Хаят началось не с солнечного света, а с густого, липкого аромата, который, казалось, пропитал сами стены. Хаят открыла глаза, и первое, что она почувствовала — это не привычную утреннюю сонливость, а резкий укол возбуждения внизу живота. Воспоминания о вчерашнем вечере нахлынули на неё жаркой волной: горы еды, блестящая от натяжения кожа Мирабель и тот восхитительный звук рвущейся ткани, который до сих пор эхом отзывался в её ушах.
Она быстро поднялась с кровати, почти не глядя на своё отражение. Её фиолетовая футболка, ставшая за вчерашний день символом её тайного преображения, была измята. Хаят поспешила на кухню. Мирабель всё еще спала в своём кресле — Хаят побоялась перекладывать её в кроватку, опасаясь, что такое огромное, раздутое тельце просто не выдержит перемещения или что она сама не сможет поднять этот живой груз, не причинив девочке дискомфорта.
Малышка выглядела невероятно. За ночь еда внутри неё немного распределилась, но газировка и сладости сделали своё дело: Мирабель казалась ещё шире, чем вчера. Её фиолетовые кудряшки разметались по спинке кресла, а сине-розовое платье теперь окончательно превратилось в жалкие лоскуты, едва прикрывающие плечи. Огромный, круглый живот, лишенный поддержки ткани, тяжело покоился на пластиковом столике, подминая его под своим весом.
– Доброе утро, моя маленькая сфера, – прошептала Хаят, подходя ближе. Её голос дрожал от нежности и жадности. – Сегодня мамочка приготовила для тебя кое-что особенное. Намного больше, чем вчера.
Она прикоснулась к животу дочери. Кожа была прохладной, но невероятно плотной. Хаят почувствовала, как под её ладонью что-то глухо булькнуло. Мирабель зашевелилась, её веки дрогнули, и она медленно открыла глаза.
– Ма... ма... – пролепетала она. Голос девочки стал еще более глубоким и сиплым из-за того, что жировые складки и общее давление внутри тела сдавливали горло.
– Тсс, не пытайся двигаться, котенок, – Хаят поцеловала её в круглую, лоснящуюся щеку. – Тебе и не нужно. Тебе нужно только открывать ротик и расти.
Хаят обернулась к столу, который уже был заставлен новыми покупками. Она встала пораньше и сходила в круглосуточный гипермаркет, стараясь не привлекать внимания, хотя её сердце бешено колотилось, когда она выкладывала на ленту двенадцать коробок пончиков с двойным кремом, пять огромных упаковок взбитых сливок, канистру шоколадного сиропа и целую батарею бутылок с высококалорийными молочными коктейлями.
– Начнем с завтрака, – объявила Хаят, вскрывая первую коробку пончиков.
Они были тяжелыми, маслянистыми, густо политыми розовой глазурью. Хаят взяла один и поднесла к губам Мирабель. Девочка послушно открыла рот.
– Вот так, умница. Ешь. Мама хочет видеть, как ты заполняешь всё это кресло. Чтобы в нём не осталось ни миллиметра свободного места.
Мирабель жевала медленно. Каждый глоток давался ей с видимым трудом, её грудная клетка тяжело поднималась, борясь с объемом живота, который подпирал диафрагму. Хаят наблюдала за этим с почти религиозным трепетом. Она видела, как с каждым съеденным пончиком бока Мирабель становятся всё шире, как они начинают выходить за пределы подлокотников, буквально поглощая пластиковую конструкцию кресла.
– Тебе нравится быть такой большой? – Хаят наклонилась к самому уху дочери, её дыхание участилось. – Посмотри на себя. Ты уже не просто девочка. Ты — гора сладостей. Ты — моё маленькое, раздутое совершенство.
Когда первая коробка опустела, Хаят не дала дочери ни секунды отдыха. Она схватила бутылку молочного коктейля — густого, как расплавленное мороженое — и вставила трубочку в рот Мирабель.
– Пей, милая. Это поможет пончикам улечься поплотнее. Нам нужно место для остального.
Мирабель пила, и Хаят видела, как жидкость наполняет её. Живот девочки начал совершать волнообразные движения, расширяясь в стороны. Вдруг раздался резкий, сухой треск. Хаят замерла. Это было не платье. Это был звук треснувшего пластика. Под тяжестью Мирабель правый подлокотник кресла дал трещину.
– О боже... – Хаят ахнула, и по её спине пробежали мурашки восторга. – Ты ломаешь его, Мирабель! Ты становишься слишком огромной для этого мира!
Это зрелище — как её ребенок буквально перерастает физические границы мебели — вызвало у Хаят прилив почти неконтролируемого возбуждения. Она схватила баллончик со взбитыми сливками и начала лихорадочно выдавливать их прямо в рот дочери, перемежая их кусками шоколадного торта, который она купила вчера.
– Еще! Еще больше! – шептала она, её застенчивость окончательно растворилась в этом безумии. – Раздувайся, моя крошка! Покажи маме, какой огромной ты можешь стать!
Мирабель уже не могла протестовать, даже если бы хотела. Её маленькие ручки, превратившиеся в пухлые столбики, бессильно лежали на вершине её необъятного живота. Глаза девочки закатились от удовольствия и тяжести, а дыхание стало коротким и прерывистым. Каждый вдох заставлял её тело содрогаться, и при каждом таком содрогании трещина в кресле становилась всё шире.
– Посмотри на свои ножки, – Хаят провела рукой по бедрам дочери, которые теперь были такими широкими, что между ними не осталось никакого зазора. – Они такие мягкие, такие тяжелые. Ты никогда больше не будешь ходить, Мирабель. Тебе это не нужно. Мама будет носить тебя... если сможет поднять.
Хаят взяла шоколадный сироп и начала медленно поливать им живот дочери. Густая коричневая жидкость стекала по розовой коже, собираясь в складках, которые образовались там, где тело Мирабель соприкасалось с краем столика. Хаят окунула палец в сироп прямо на коже дочери и облизала его, глядя Мирабель прямо в глаза.
– Ты — мой самый вкусный проект, – прошептала она. – Ты чувствуешь, как твоя кожа натягивается? Как она блестит?
В этот момент раздался финальный аккорд. С громким хлопком спинка детского кресла не выдержала напора распухших плеч и веса головы Мирабель. Пластик разлетелся на куски, и девочка тяжело откинулась назад, её тело теперь удерживалось только ремнями безопасности, которые впились в её плоть так глубоко, что их почти не было видно.
– Мама... тесно... – выдавила из себя Мирабель, и в её глазах на мгновение мелькнул