← Назад к обзору

Хзхз

Война подгузников и первое слово маленького императора

Прошло одиннадцать месяцев с тех пор, как пентхаус в Роппонги превратился из логова двух эстетичных социопатов в полигон для испытаний детских ходунков, гипоаллергенных каш и нервной системы Такемичи Ханагаки.

Утро началось по классическому сценарию: Хару, который в свои неполные год уже обладал взглядом Риндо и коварством Рана, решил, что пять утра — идеальное время для сольного концерта на погремушках.

– Ран, твоя очередь, – пробормотал Такемичи, зарываясь лицом в подушку. – Ты вчера обещал, что если он проснется до рассвета, ты станцуешь ему чечетку в костюме горничной, лишь бы он замолчал.

– Я такого не говорил, – отозвался старший Хайтани, чей голос звучал подозрительно бодро для человека, спавшего три часа. – Я сказал, что делегирую эту почетную обязанность Рин-рину, так как он моложе и его коленные суставы лучше приспособлены к прыжкам вокруг кроватки.

– Мои суставы в порядке, – раздался холодный голос Риндо с другой стороны огромной кровати. – Но я занят. Я ментально готовлюсь к тому, что сегодня Хару должен освоить захват за палец. Это база.

Такемичи со стоном сел, отбрасывая одеяло.

– Никаких захватов! Никакой чечетки! Просто дайте мне бутылочку и отойдите от ребенка. Вы на него плохо влияете. Он вчера пытался причесать кота моей расческой, при этом глядя на него так, будто собирается предъявить счет за аренду ковра.

– Весь в отца, – гордо констатировал Ран, потягиваясь. – В смысле, в меня. У Риндо взгляд более... приземленный. А наш Хару явно метит в стратосферу.

Через час вся троица (плюс один маленький диктатор в подгузнике с золотыми уточками) собралась на кухне. Такемичи пытался впихнуть в Хару ложку овсянки, пока братья Хайтани вели традиционный утренний спор о том, чей стиль воспитания более эффективен.

– Пойми, Риндо, – Ран лениво помешивал свой кофе, – ребенку нужна визуальная стимуляция. Я вчера купил ему набор миниатюрных галстуков-бабочек. Он должен понимать, что внешний вид — это семьдесят процентов успеха в любой драке.

– Галстуки? – Риндо фыркнул, поправляя очки. – Ему нужны развивающие кубики с изображением анатомии человека. Чтобы он знал, куда бить, если бабочка не поможет.

– Вы оба идиоты, – вздохнул Такемичи, вытирая кашу с подбородка Хару. – Ему нужны мультики про паровозики и пирамидка. Хару, скажи им: «Папа, купи мне мишку».

Малыш замер, внимательно глядя на Такемичи. Его большие глаза, в которых иногда вспыхивали опасные искры, как у Хайтани, сфокусировались на лице Ханагаки. Он открыл рот, издал неопределенное «бу-бу» и снова потянулся к ложке.

– Он почти сказал «папа»! – вскрикнул Такемичи, сияя от восторга. – Вы видели?

– Он сказал «бу», – отрезал Риндо. – Это сокращение от «бухгалтерия». Он уже думает о налогах. Мой мальчик.

– Нет, он явно пытался выговорить «Ран», – старший брат подошел к детскому стульчику и наклонился к сыну. – Ну же, Хару. Скажи: «Ран». Самый красивый папочка в мире. Давай, повтори за мной. Ра-ан.

Хару посмотрел на Рана с явным сомнением. Затем перевел взгляд на Риндо, который тоже не выдержал и подошел ближе.

– Не слушай его, Хару. Скажи: «Рин». Коротко, четко, как приказ. Рин.

Такемичи наблюдал за этой картиной, подперев щеку рукой. Два самых опасных преступника Токио, перед которыми дрожали банды, сейчас соревновались в том, чье имя первым сорвется с губ младенца.

– Вы его пугаете, – заметил Ханагаки. – Отойдите на шаг, дайте ребенку кислорода.

– Мы даем ему мотивацию, – парировал Ран, не сводя глаз с сына. – Хару, если скажешь «Ран», я куплю тебе тот детский электрокар, который выглядит как мини-Ламборгини.

– Если скажешь «Рин», я научу тебя, как заставить Рана отдать тебе ключи от настоящей машины, когда тебе исполнится шестнадцать, – добавил младший.

Хару внезапно затих. Он перестал размахивать ложкой и очень серьезно посмотрел сначала на одного брата, потом на другого. В кухне воцарилась тишина. Даже кофемашина перестала шипеть, словно тоже ждала исторического момента.

Младенец набрал в легкие побольше воздуха, его личико слегка покраснело от усердия. Он вытянул указательный палец в сторону братьев Хайтани и отчетливо, громко, с интонацией, не терпящей возражений, произнес:

– Ка-ка!

Ложка выпала из рук Такемичи. Ран замер с чашкой у губ. Риндо поправил очки так резко, что едва не снес их с переносицы.

– Что он сказал? – переспросил Ран, надеясь, что ему послышалось.

– Ка-ка! – радостно повторил Хару, хлопая ладошками по столику. Он явно был доволен произведенным эффектом. – Ка-ка!

– Это... это он про нас? – Риндо медленно повернулся к Такемичи. – Ханагаки, ты чему учишь нашего наследника в наше отсутствие?

Такемичи, который сначала пребывал в шоке, вдруг начал сотрясаться от беззвучного смеха. Он прикрыл рот ладонью, но смех всё равно вырвался наружу.

– О боже... – выдавил он сквозь слезы. – «Кака»! Первое слово! Хайтани, вы официально признаны «каками» собственным сыном!

– Это не смешно, – надулся Ран, хотя в его глазах тоже начали плясать смешинки. – Это лингвистическое недоразумение. Он, вероятно, имел в виду... э-э... «каркас»? Или «капитал»?

– «Кака», Ран. Он имел в виду именно то, что сказал, – Такемичи уже не сдерживался, хохоча во весь голос. – Он слышит, как вы постоянно спорите, ворчите друг на друга и называете всех вокруг мусором. Вот он и сделал вывод о вашей сущности!

– Хару, – Риндо строго посмотрел на сына. – Мы не «кака». Мы — твои отцы. Те, кто обеспечивает твое безбедное будущее и покупает тебе подгузники из органического хлопка. Повтори: Рин-до.

– Ка-ка! – Хару ткнул пальцем в грудь Риндо и залился колокольчатым смехом.

– Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, – констатировал Ран, садясь на стул и закрывая лицо руками. – Весь мой авторитет... все годы страха, которые я внушал Роппонги... всё разрушено одним маленьким человеком в слюнявчике.

– Зато теперь мы знаем, кто в этом доме главный, – Такемичи подошел к братьям и обнял их обоих за плечи. – Смиритесь, короли. Ваша эпоха закончилась. Началась эпоха Хару Первого, Великого Разоблачителя.

– Я всё равно куплю ему ту машину, – буркнул Ран, притягивая Такемичи к себе и целуя его в щеку. – Но на номерах будет написано «КАКА-1». Раз уж он так настаивает.

– И я закажу ему футболку с этой надписью, – добавил Риндо, наконец улыбнувшись. – Будем троллить его, когда он станет подростком и захочет казаться крутым перед девчонками. «Смотри, Хару, это твое первое слово. Ты был очень проницательным ребенком».

Весь оставшийся день в пентхаусе прошел под знаком нового слова. Хару, осознав, что нашел ключ к вниманию взрослых, вставлял «кака» везде, где только мог.

Когда Майки и Дракен зашли вечером «на минутку», чтобы передать Такемичи какие-то документы Тосвы, они застали эпичную картину. Ран и Риндо сидели на ковре, пытаясь уговорить Хару сказать хотя бы «привет», но младенец был непреклонен.

– О, Такемиччи! – Майки подошел к манежу. – Ну что, Мини-Миччи уже заговорил?

– Да, Майки-кун, – Такемичи старался сохранять серьезное лицо, пока Хайтани за его спиной делали знаки «молчи, или мы тебя придушим». – Он сегодня выдал базу.

– И что же? – полюбопытствовал Дракен.

Хару, увидев новых людей, оживился. Он ухватился за перила манежа, подтянулся и, глядя прямо на Майки, выдал свое коронное:

– Ка-ка!

Майки замер. Дракен медленно перевел взгляд на Хайтани.

– Это он сейчас про кого? – уточнил глава Тосвы.

– Про них, – Такемичи указал большим пальцем на братьев, которые в этот момент пытались слиться с интерьером.

– Ха-ха-ха! – Дракен согнулся пополам, хлопая себя по бедрам. – Хайтани! Ваш собственный сын раскусил вас раньше, чем научился ходить! Это лучший день в моей жизни!

– Такемиччи, это гениально, – Майки вытирал слезы от смеха. – Я официально назначаю Хару главным аналитиком Тосвы. Его честность — это то, чего нам не хватало.

– Уходите, – простонал Ран, накрывая голову подушкой. – Все уходите. Мы переезжаем в другую страну под другими именами.

– Не забудьте сменить фамилию на «Кака», – крикнул Баджи, который как раз заглядывал в открытую дверь. – Вам пойдет!

***

Ближе к ночи, когда гости разошлись, а маленький возмутитель спокойствия наконец уснул, в квартире воцарилась уютная тишина. Такемичи сидел на диване, Ран и Риндо устроились по бокам, привычно зажимая его в «бутерброд».

– Знаете, – тихо сказал Такемичи, перебирая пальцы Рана. – Несмотря на это «кака», он ведь правда на вас похож. Такой же упрямый. Если вбил себе что-то в голову — не отступит.

– Это пугает, – признался Риндо, кладя голову на плечо Ханагаки. – Если он в год называет нас так, что он скажет в тринадцать? «Вы — переоцененные реликты прошлого»?

– Скорее всего, – усмехнулся Ран. – Но знаешь, Рин-рин... мне плевать. Пусть называет как хочет, лишь бы он был таким же счастливым, как сейчас, когда он это выкрикивал.

– Ты стал слишком сентиментальным, Ран, – подколол его брат. – Это всё влияние Такемичи. Раньше ты думал только о том, как красиво сломать кому-то руку, а теперь радуешься, что тебя обозвал младенец.

– А ты сам? – Ран приподнял бровь. – Кто вчера полчаса выбирал «самые правильные» носочки для Хару, потому что «другие недостаточно подчеркивают его индивидуальность»?

– Это был вопрос стиля! – огрызнулся Риндо, но в его голосе не было злости.

Такемичи закрыл глаза, чувствуя тепло их тел. Его жизнь была странной, опасной и абсолютно непредсказуемой, но в этот момент он не променял бы ее ни на какую другую.

– Эй, «каки», – прошептал он, улыбаясь. – Я вас люблю.

– Мы тебя тоже, – ответил Ран, притягивая его для поцелуя. – Но завтра ты будешь учить его слову «бриллиант». Или хотя бы «Роппонги». Мы должны реабилитироваться.

– Удачи, – хихикнул Такемичи. – Но я ставлю на то, что вторым словом будет «пиво», когда он увидит, как вы расслабляетесь после собраний.

– Только через мой труп, – хором ответили Хайтани.

А из детской донеслось тихое, сонное:

– Ка-ка...

И в этом звуке было больше любви и признания, чем в любых самых красивых словах мира. Потому что в семье Хайтани даже ругательства звучали как высшая форма привязанности.