← Назад к обзору

Кінець

Осколки тишины и запах шторма

– Ты снова это делаешь, Субин-а. Прячешься в своих мыслях так глубоко, что до тебя не докричаться.

Голос Пак Богома прозвучал мягко, почти невесомо, но для Субина он был подобен внезапному раскату грома в стерильной тишине гостиной. Субин вздрогнул, едва не выронив тяжелый том по международному праву. Он сидел в глубоком кресле, подтянув колени к груди — поза, которую Чангюн всегда называл «недостойной будущего адвоката», но сейчас генерала не было дома, и Субин позволял себе эту маленькую слабость.

– Извини, хён, – Субин поправил очки, которые вечно сползали на кончик носа. – Я просто задумался над делом о праве наследования. Очень сложный прецедент.

Богом подошел ближе. От него пахло дорогим чаем и весенними цветами — аромат, который должен был успокаивать, но у Субина он вызывал лишь глухое чувство вины. Богом был идеальным омегой, воплощением грации и понимания. Он смотрел на Субина с искренним сочувствием, и именно это сочувствие жгло сильнее всего.

– Твой отец звонил сегодня, – тихо сказал Богом, присаживаясь на край кофейного столика. – Он просил передать, что море сегодня спокойное.

Сердце Субина пропустило удар. Он знал, что это значит. «Спокойное море» на их тайном языке означало, что отцу стало хуже, и он хочет его видеть. Сейчас. Немедленно.

– Мне нужно ехать, – Субин резко вскочил, забыв о книге, которая с глухим стуком упала на ковер.

– Субин, подожди! – Богом схватил его за запястье. Его пальцы были тонкими, но хватка — удивительно крепкой. – На улице начинается дождь. Твоя астма... Хёну-хён будет в ярости, если ты снова вернешься с приступом. Позволь мне вызвать водителя.

– Нет! – Субин почти вырвал руку. – Я... я поеду сам. Мне нужно проветриться. Пожалуйста, хён, не говори им. Особенно Чонвону.

Упоминание Чонвона заставило Богома помрачнеть. С тех пор как младший альфа сорвал дверь в комнату Субина, в доме воцарилась атмосфера затишья перед бурей. Чонвон перестал разговаривать со всеми, закрывшись в танцевальном зале. Музыка оттуда гремела до глубокой ночи, агрессивная и рваная, как и его движения.

– Чонвон переживает, Субин. По-своему, неуклюже, как и подобает молодому альфе, который еще не научился справляться с чувствами. Но ты... ты закрываешься от нас всех. Мы ведь твоя семья. Чхан Ёль и Чангюн любят тебя как сына.

– Я знаю, – Субин натянул свою старую, растянутую толстовку, которая казалась ему единственной броней в этом мире идеальных костюмов. – Но иногда любви недостаточно, чтобы понять, каково это — не иметь возможности дышать полной грудью.

Он выбежал из дома прежде, чем Богом успел возразить. Холодный осенний воздух ударил в лицо, заставляя легкие сжаться в предчувствии боли. Субин быстро зашагал к автобусной остановке, стараясь не думать о том, что его ингалятор остался в другой куртке. Вечная, проклятая неловкость.

Дорога к побережью заняла почти час. Когда он наконец добрался до маленького домика, примостившегося на краю скалы, дождь превратился в настоящую стену воды. Субин промок до нитки, его зубы выбивали дробь, а каждый вдох сопровождался надсадным свистом.

– Папа? – он толкнул незапертую дверь.

Внутри пахло солью, старым деревом и тем самым специфическим сладковатым запахом болезни, который Субин научился узнавать из тысячи. Отец сидел в кресле-качалке, глядя на бушующее море через панорамное окно. Он выглядел еще более прозрачным, чем неделю назад.

– Ты всё-таки пришел, мой маленький бета, – прохрипел старик, не оборачиваясь. – Я слышу твой кашель. Ты снова забыл о себе, заботясь о других.

Субин опустился на пол у его ног, положив голову на костлявые колени.

– Мне страшно, папа. В том доме всё такое правильное, такое прочное. А я чувствую себя разбитой вазой, которую склеили наспех. Они смотрят на меня и видят только мою слабость.

– Они видят твою чистоту, Субин-а, – отец мягко погладил его по мокрым волосам. – Альфы — это скалы, омеги — это течение. А беты... вы — это сам берег. Без вас море не имело бы смысла. Не бойся ломаться. Иногда только через трещины внутрь проникает свет.

Они просидели в тишине долгое время. Субин рассказывал о своих успехах в университете, о том, как он мечтает стать адвокатом, который будет защищать тех, у кого нет голоса. Он не упоминал о Чонвоне, о его холодном взгляде и о том, как больно было слышать о его отъезде. Но отец, казалось, видел его насквозь.

– Тот мальчик, альфа-танцор... он ведь не просто так злится на тебя. Гнев — это часто лишь маска для страха. Он боится потерять тебя, Субин. Боится того, что ты слишком хрупок для его мира.

– Он выбрал омегу, папа. Он выбрал карьеру в Европе. У него своя жизнь, в которой нет места бете с ингалятором в кармане.

– Время покажет, – тихо ответил отец. – А сейчас... пообещай мне. Испания. Реабилитационный центр. Ты поедешь туда не ради меня, и не ради них. Ради воздуха. Ты должен научиться дышать сам.

Когда Субин возвращался домой, было уже за полночь. Шторм утих, оставив после себя лишь сырость и пронзительный холод. Он вошел в особняк через черный ход, надеясь незаметно проскользнуть в свою комнату, но свет в гостиной всё еще горел.

В центре комнаты, прямо на полу, сидел Чонвон. Перед ним стояла пустая бутылка воды, а сам он выглядел так, будто только что закончил изнурительную тренировку — майка прилипла к телу, волосы были спутаны.

– Где ты был? – голос Чонвона был низким и вибрирующим от подавляемого напряжения.

– Это не твое дело, Чонвон, – Субин попытался пройти мимо, но Чонвон вскочил и преградил ему путь.

– Не мое дело? Мы искали тебя по всему городу! Чангюн поднял свои связи в полиции. Богом плачет в спальне, потому что думает, что ты попал в аварию. Ты хоть понимаешь, какой ты эгоист?

Субин остановился. Его трясло от холода и усталости, а в груди снова начал нарастать знакомый комок.

– Эгоист? – Субин поднял глаза, и в них вспыхнула такая ярость, которой Чонвон никогда раньше не видел у этого «тихого беты». – Вы называете меня эгоистом? Вы, которые распланировали мою жизнь, как график дежурств в больнице? Вы, которые даже не спросили, хочу ли я быть частью вашей «идеальной стаи»?

– Мы спасли тебя! – выкрикнул Чонвон, делая шаг вперед. Его аура альфы заполнила пространство, тяжелая и удушающая. – Твой дедушка умолял нас присмотреть за тобой. Ты был одинок, болен...

– Я и сейчас одинок! – Субин сорвался на крик, который тут же перешел в тяжелый, раздирающий кашель. – Вы смотрите на меня как на проект. Как на сломанную игрушку, которую нужно починить. Хёну лечит мои легкие, Чхан Ёль — мою репутацию, Богом — мои манеры. А ты... ты просто презираешь меня за то, что я не соответствую твоим стандартам силы.

Чонвон замер. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки.

– Я не презираю тебя, – прошипел он. – Я ненавижу то, как ты позволяешь себе быть слабым. Я ненавижу, что ты разговариваешь по ночам с кем-то другим, а не со мной. Я ненавижу, что ты собираешься уехать в свою Испанию и оставить меня здесь... в этой тишине.

– У тебя есть твой омега, – хрипло ответил Субин, прижимая руку к груди. Ему катастрофически не хватало воздуха. – У тебя есть Париж. Оставь меня в покое.

– Нет никакого омеги! – Чонвон схватил его за плечи и встряхнул. – Это был предлог. Я хотел посмотреть, остановишь ли ты меня. Хотел увидеть, есть ли тебе хоть какое-то дело до того, уеду я или нет. Но ты просто промолчал. Ты всегда молчишь, Субин!

Субин почувствовал, как мир вокруг начинает вращаться. Лицо Чонвона расплывалось, превращаясь в темное пятно. Он попытался что-то сказать, но вместо слов из его груди вырвался лишь свистящий хрип. Он начал оседать, но Чонвон подхватил его, прижимая к себе.

– Субин? Субин! Хён! Чхан Ёль-хён! – закричал Чонвон, и в его голосе больше не было ярости — только чистый, первобытный ужас.

Через минуту в гостиную вбежали остальные. Хёну в домашнем халате мгновенно оценил ситуацию, выхватывая из кармана портативный небулайзер. Чхан Ёль помогал уложить Субина на диван, а Богом принес теплое одеяло, его лицо было залито слезами.

– Он весь ледяной, – констатировал Хёну, прикладывая стетоскоп к груди Субина. – Отек легких на фоне переохлаждения и стресса. Чонвон, отойди, ты мешаешь!

Но Чонвон не отходил. Он сидел на коленях у дивана, вцепившись в руку Субина, словно боялся, что если отпустит, тот исчезнет навсегда.

– Он сказал про Испанию, – прошептал Чонвон, глядя на бледное лицо беты. – Он сказал, что мы его не слышим.

Чангюн, стоявший в дверях, тяжело вздохнул. Его суровое лицо генерала сейчас казалось старым и усталым.

– Мы совершили ошибку, – негромко произнес он, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. – Мы окружили его защитой, но забыли дать ему право голоса. Мы относились к нему как к бете, которому нужно покровительство, а он — человек, которому нужно было понимание.

Субин медленно открыл глаза. Маска небулайзера мешала, но он видел их всех. Свою стаю. Свою семью. Они выглядели напуганными. Сильные, властные альфы и прекрасный омега — все они сейчас были просто людьми, объединенными страхом за него.

– Папа... – прошептал Субин под маской.

– Твой отец под нашей опекой, Субин-а, – Чхан Ёль мягко коснулся его лба. – Мы знаем о нем. Мы помогали ему всё это время, просто не хотели волновать тебя. Он в надежных руках.

Субин перевел взгляд на Чонвона. Тот всё еще сжимал его руку, и его глаза были красными от сдерживаемых слез.

– Не уезжай, – одними губами произнес Чонвон. – Или... или возьми меня с собой. Мне плевать на Париж. Мне плевать на всё, если я не смогу слышать твое дыхание по утрам. Даже если оно со свистом.

Субин слабо улыбнулся. Впервые за долгое время тяжесть в груди начала отступать. Не от лекарства, а от странного, нового чувства — чувства того, что его наконец-то увидели. Не бету, не пациента, не старосту-отличника. А Субина.

– Я поеду в Испанию, – тихо, но твердо сказал он, снимая маску. – Но я вернусь. Потому что мой берег... он здесь. Рядом с вашим морем.

В ту ночь в доме Паков не гасили свет. Они сидели в гостиной все вместе, укрыв Субина несколькими одеялами. Они говорили — долго, искренне, разрушая стены, которые строили годами. Чонвон сидел ближе всех, положив голову на плечо Субина, и впервые за долгое время его альфа-аура была не подавляющей, а согревающей.

Субин засыпал под мерный гул их голосов, зная, что завтра будет новый день. Его отец увидит еще один рассвет у моря. Его братья — Енджун, Бомгю, Тэхён и маленький Кай — приедут на выходные, и дом наполнится шумом и смехом. Асма не исчезнет по щелчку пальцев, как и проблемы в их отношениях, но теперь у него было то, чего он так долго искал.

У него было право дышать. И он больше не собирался от него отказываться.